Анна Дельман – Книга забытых рецептов (страница 3)
Здесь не было ничего.
Она вдруг остро, почти физически, почувствовала, как далеко она от всего, что знала. Не в километрах — в целых эпохах. Это был не другой город. Это был другой век.
— Ты сама выбрала, — сказала она себе. — Сама. Никто не заставлял.
Это было правдой. И это было хуже всего.
Она могла остаться. Могла стерпеть. Могла выпить еще одну чашку кофе, улыбнуться еще одному клиенту, подписать еще один отчет, сделать вид, что ничего не случилось. Что паническая атака в разгар презентации — это просто усталость. Что слезы в туалете — это просто гормоны. Что пустота в груди — это просто… просто…
Но она не стерпела. Она встала посреди совещания, сказала: «Я ухожу», — и вышла. И больше не вернулась.
Через неделю она купила этот дом. Через две — уволилась официально. Через три — села в такси и уехала.
И вот она здесь. В темноте. С телефоном, который превратился в кирпич.
Она сидела так минут десять. Может, двадцать. Время потеряло смысл без экрана, без цифр, без уведомлений. Только свеча, которую она предусмотрительно зажгла, когда проснулась, отбрасывала пляшущие тени на стены.
Свеча.
Анна посмотрела на огонь. Пламя было живым — оно двигалось, дышало, меняло цвет от синего в основании до золотого на кончиках. Она вдруг поняла, что никогда не смотрела на свечи. В Москве свечи были для романтических ужинов, которые она устраивала для мужчин, которые потом не перезванивали. Она зажигала их, ставила на стол, но не смотрела. Потому что всегда нужно было проверить телефон.
Сейчас телефон был мертв.
И она смотрела.
— Господи, — прошептала она. — Я не знаю, что делать.
Она не молилась. Она не верила в бога — верила в KPI, в планы, в дедлайны, в стратегии. Но сейчас, в темноте, в чужом доме, в окружении плесени и старых книг, она вдруг поняла, что KPI не помогут. Планы не работают. Дедлайны прошли.
Она просто сидела на кровати и смотрела на свечу.
И тогда она заметила дневник.
Он лежал на тумбочке там, где она его оставила. Бордовая обложка блестела в свете свечи. Анна протянула руку, но не взяла. Отдернула.
— Нет, — сказала она. — Это бред. Старые записи какой-то бабки. Я не буду это читать.
Но дневник словно стал теплее. Или ей показалось.
— Ты не будешь это читать, — повторила она тверже. — Ты будешь спать. Завтра ты пойдешь в город, купишь еду, найдешь электрика, подключишь интернет. Все по плану.
План. Хорошее слово. Родное. Анна выдохнула, легла, укрылась спальным мешком. Закрыла глаза.
Но не спалось.
В голову лезли мысли. Плохие. Те, которые она привыкла затыкать работой.
Вот мама звонит. Не сегодня — год назад. Голос ледяной: «Ты хоть понимаешь, как нас подвела? Мы вложили в твое образование всё. А ты? Ты просто испугалась. Слабый характер».
Анна тогда не ответила. Она никогда не отвечала маме. Она просто вешала трубку и шла работать. Работа была лучшим лекарством от мамы. От всего.
Вот офис. Стеклянные стены. Все видят всех. Она сидит за своим столом, печатает отчет, но пальцы дрожат. Сердце колотится. Воздуха не хватает. Она встает, идет в туалет, закрывается в кабинке, садится на крышку унитаза и дышит. Дышит. Дышит. Потом умывается холодной водой, подводит глаза и возвращается. Никто ничего не замечает.
Вот презентация. Большой зал. Десять человек в костюмах. Она показывает слайды, говорит уверенно, улыбается. И вдруг — щелчок. Как будто кто-то выключил свет. Только внутри. Она не может дышать. Слова застревают в горле. Она смотрит на экран, но видит только черноту.
«Я ухожу».
И тишина.
Анна открыла глаза. Свеча почти догорела — остался маленький огонек, дрожащий в лужице воска.
— Хватит, — сказала она себе. — Хватит.
Она села, потянулась к дневнику, взяла. Обложка была теплой. Определенно теплой. Это не могло быть физически — в комнате было градусов двенадцать, не больше. Но кожа под пальцами ощущалась как живая.
Она открыла дневник. Не на первой странице — где-то в середине. Книга сама раскрылась там, где лежала закладка — старая, выцветшая ленточка, вплетенная в переплет.
Анна поднесла дневник к свету. Почерк был тем же — аккуратным, старомодным, с завитушками. Но слова…
Она прочитала и замерла.
Анна прочитала это три раза.
Потом захлопнула дневник, отбросила его на кровать, как будто он обжег пальцы.
— Это не смешно, — сказала она в темноту. — Кто-то надо мной издевается.
Но в комнате никого не было. Только портрет Теклы на тумбочке. Текла улыбалась. Или нет — свеча дрожала, тени двигались.
Анна взяла дневник снова. Открыла на той же странице. Текст не исчез. Он был здесь. Написанный коричневыми чернилами, которые выглядели свежими. Слишком свежими для дневника сорокалетней давности.
Она провела пальцем по строчке. Чернила не размазались. Но бумага была теплой. Как будто кто-то только что писал эти слова. Минуту назад. Секунду назад.
— Это бред, — сказала Анна. — Это галлюцинация. У меня обезвоживание. Или отравление. Или…
Она не договорила. Потому что в подвале что-то стукнуло.
Анна замерла.
Стук повторился. Глухой, деревянный. Как будто кто-то закрыл дверцу печки.
— Здесь никого нет, — прошептала она. — Дом пустует три года. Никого нет.
Она встала с кровати. Босиком. Спальный мешок упал на пол. Свеча почти погасла — остался крошечный язычок пламени, который вот-вот должен был умереть.
Анна взяла дневник (зачем? зачем она его взяла?) и пошла к двери, ведущей в подвал. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле.
Она открыла дверь.
Темнота. Лестница вниз. И запах. Тот самый запах — ванили, дрожжей, теплого хлеба. Только теперь он был сильнее. Намного сильнее. Как будто в подвале только что вынули из печи свежий каравай.
Анна сделала шаг вниз. Ступенька скрипнула. Еще шаг. Еще.
На десятой ступеньке она остановилась. Свеча в ее руке (когда она успела взять свечу?) отбрасывала свет на старый стол. На столе ничего не было. Ни миски, ни скалки, ни муки.
Но печь — старая, кирпичная, занимавшая половину подвала — была теплой.
Анна подошла. Протянула руку к чугунной дверце. Коснулась. Металл был горячим. Не обжигающим, но явно теплым. Как будто печь топили час назад.
Она открыла дверцу.
Внутри лежал хлеб. Маленький, круглый, румяный. С надрезом посередине, похожим на крест.
Анна вытащила его голыми руками — и не обожглась. Хлеб был теплым. Свежим. Пахло так, что у нее закружилась голова.
Она отломила кусочек. Попробовала.
Это был просто хлеб. Ржаной, с хрустящей корочкой, мягкой мякотью, чуть солоноватый. Обычный хлеб. Но в горле стоял комок.
Она не плакала. Она не плакала уже много лет — с тех пор, как мама сказала: «Слезы — это слабость». Но сейчас что-то защипало в глазах.
— Кто здесь? — спросила она в темноту. — Кто это сделал?
Никто не ответил.
Только дневник в ее руке стал чуть тяжелее. И теплее.