Анна Дельман – Книга забытых рецептов (страница 2)
— Здесь кто-то есть? — спросила она. Голос прозвучал глухо, будто подвал не хотел отдавать звуки обратно.
Тишина. Только где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Анна вдруг поняла, что это не вода — это ее собственное дыхание отдается эхом от кирпичных стен.
Она прошла до конца. Подвал оказался не таким уж страшным, как ей представлялось по дороге сюда. Низкий потолок — Анна, при росте сто семьдесят два, едва не касалась его головой. Кирпичные стены, выложенные неровно, с промежутками, в которых пряталась темнота. Старый стол посередине — массивный, дубовый, с облупившимся лаком и следами ножа на столешнице.
На столе стояла глиняная миска, накрытая полотенцем. Полотенце было льняным, с вышитыми васильками — вышивка выцвела, но васильки все еще угадывались. Анна подняла полотенце. В миске было тесто. Нет, не тесто. Засохшая корка, похожая на окаменелость, серая и твердая, как бетон. Но когда-то здесь точно месили, пекли, жили. Анна понюхала краешек полотенца. Ваниль. Та самая ваниль, которую она учуяла наверху.
Рядом с миской стояла скалка — тяжелая, деревянная, с гладкой поверхностью, отполированной сотнями касаний. Под скалкой что-то лежало.
И тогда она увидела дневник.
Он лежал на краю стола, придавленный тяжелой скалкой, как будто кто-то боялся, что он улетит. Обложка — потертая, бордового цвета, с тиснением, которое уже нельзя было прочитать. Кожа на корешке потрескалась, местами осыпалась, обнажая переплетный картон.
Анна вытащила скалку. Дневник не вздохнул и не взлетел. Он просто лежал. Обычная старая тетрадь. Их миллионы на чердаках и в антикварных лавках.
Она открыла первую страницу. Бумага была плотной, пожелтевшей по краям, с рыжими пятнами — следами времени и влаги. Почерк старым, аккуратным, с нажимом. Чернила выцвели до коричневого, почти шоколадного цвета. Буквы были с завитушками, с теми самыми хвостиками, которым учат в гимназиях, но которые уже полвека как вышли из моды.
Анна прочитала первые строки.
Она усмехнулась. Громко, нервно. Эхо разнесло смех по подвалу, превратив в карканье старой вороны. Смех получился невеселым — тем смехом, которым смеются, когда уже не знают, плакать или бить посуду.
— Хлеба, — повторила она. — Отлично. Я приехала за хлебом.
Она захлопнула дневник, сунула его под мышку и пошла наверх. На пятой ступеньке замерла. Сердце колотилось. Нет, не от страха. От чего-то другого, чему она пока не могла подобрать названия.
От тепла, которое разливалось в груди, хотя в подвале было пятнадцать градусов. От запаха, который следовал за ней из подвала — запаха, которого не могло быть, потому что печь не топили три года.
Она вышла на улицу, села на чемодан, достала телефон. Связи все еще не было. Батарея — двенадцать процентов. Анна посмотрела на дневник, потом на разбитую дверь, потом на серое небо, которое начинало понемногу светлеть. Близился вечер, хотя часам было только четыре.
В Москве в это время суток она бы уже провела два совещания, выпила три кофе, отправила двенадцать писем, подписала четыре договора и разругалась с бухгалтерией из-за квартального отчета. Здесь не было ничего. Ни совещаний, ни кофе, ни писем. Только сырость, старый дневник и запах хлеба из пустого подвала.
— Ты справишься, — сказала она себе. Тем же тоном, каким говорила подчиненным перед провальным запуском. Тем же тоном, каким мать говорила ей в детстве: «Не реви, будь выше этого». — Ты всегда справляешься.
Дневник молчал. Но Анне показалось — просто показалось, потому что она очень устала с дороги и потому что у нее уже два дня не было нормального кофе, — что обложка стала чуть теплее.
Как будто кто-то невидимый положил ладонь поверх ее пальцев.
Как будто кто-то сказал:
Она просидела на чемодане еще минут десять, глядя на закрытую дверь. Дождь начинался снова — мелкий, нудный, какой бывает только в провинции в октябре. Капли барабанили по капюшону, стекали за шиворот.
Анна поднялась. Взяла чемодан за ручку (одну, левую, потому что правая сломалась). Подошла к двери. Та все еще была открыта — она так и не закрыла ее после удара ногой.
Она вошла внутрь. Темнота встретила ее снова, но теперь она казалась не враждебной, а просто… ждущей. Как старый пес, который не знает, пнут его или погладят.
Анна нашла выключатель. Не сработало. Конечно. Электричество отключили еще год назад за неуплату. Она достала телефон, включила фонарик. Батарея — девять процентов.
— У меня есть спички, — сказала она вслух. — В чемодане. Свечи. Я предусмотрела свечи. Я всегда всё предусматриваю.
Она открыла чемодан прямо в проходе, достала упаковку толстых хозяйственных свечей, зажигалку. Чиркнула. Свеча загорелась ровным, спокойным пламенем.
В желтом свете магазин выглядел иначе. Не таким страшным. Даже почти уютным. Стеллажи отбрасывали длинные тени, похожие на пальцы. Пылинки танцевали в луче фонарика.
Анна прошла к подсобке — маленькой комнатке за стеллажами. Там стояла старая железная кровать без матраса, тумбочка и вешалка. На тумбочке — фотография в деревянной рамке.
Анна поднесла свечу.
На фотографии была женщина. Лет шестидесяти, в платке, с добрым, но усталым лицом. Она держала в руках каравай хлеба — пышный, румяный, с надрезом посередине. На обратной стороне рамки было выцарапано гвоздем: «Текла. 1975».
— Здравствуй, — тихо сказала Анна портрету. — Я теперь здесь живу. Не обессудь.
Женщина на фотографии улыбалась. Анне показалось — или просто свеча дрогнула от сквозняка, — что улыбка стала чуть шире.
Она поставила свечу на тумбочку, достала из чемодана спальный мешок (тоже предусмотрела), расстелила на голой кровати. Легла. Спальный мешок пах кемпингом и бензином.
Свеча догорала.
Дневник лежал рядом, на тумбочке. Анна не специально его туда положила — просто рука сама потянулась.
— Ладно, — сказала она в потолок. — Завтра разберемся. Завтра я куплю муку и испеку этот дурацкий хлеб. А потом найму рабочих, сделаю ремонт, открою магазин и докажу всем, что я не сломалась.
Никто не ответил. Никто не сказал: «Ты сильная», «Ты справишься», «Мы в тебя верим». Этого никто не говорил Анне уже много лет.
Она закрыла глаза. За окном шумел дождь. Где-то в темноте подвала дышала старая печь — хотя печь не могла дышать, потому что печь — это просто кирпичи и глина.
Но Анна слышала дыхание.
И впервые за полгода она уснула без таблеток.
Глава 2. Первый вечер без уведомлений
Она проснулась от тишины.
Не от будильника. Не от вибрации телефона. Не от звука входящего письма, которое в шесть утра не должно было приходить, но приходило, потому что в Нью-Йорке уже полночь, а в Шанхае — восемь вечера, и мир никогда не спит.
Тишина была такой плотной, что давила на уши.
Анна открыла глаза. Над ней был потолок. Чужой, темный, с трещиной, похожей на карту реки Амазонки. Она не поняла, где находится, целых три секунды. Три долгих, липких секунды, за которые сердце успело упасть в пятки, а потом вернуться обратно с ударом, отозвавшимся в висках.
Потом она вспомнила.
Такси. Лужа. Чемодан с отломанным колесиком. Дверь, которую пришлось пинать. Подвал. Дневник.
И тишина.
Она села на кровати. Спальный мешок сполз с плеч, открывая холодный, липкий воздух. Было не просто холодно — было сыро. Такое ощущение, что она спала в погребе. Что, в общем, было недалеко от истины.
Она посмотрела на телефон. Экран загорелся тусклым, умирающим светом.
00:00.
Полночь. Она проспала несколько часов. Или несколько минут? Стрелки на старых часах, висевших на стене, показывали одиннадцать. Но какие часы? Утренние или вечерние?
И главное — ноль уведомлений.
Анна уставилась на экран, как на привидение. Ноль. Не одно. Не два. Не пятнадцать непрочитанных писем в рабочем чате. Не три пропущенных от мамы. Не напоминание о завтрашнем созвоне.
Ноль.
Она протерла экран рукавом. Ноль не исчез.
— Этого не может быть, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, будто она не пила два дня. Хотя пила. Воду. Из бутылки. По дороге.
Телефон показал уровень заряда: 4%. Исчезающая красная полоска, похожая на пульс умирающего.
Анна вскочила. Спальный мешок упал на пол. Она заметалась по комнате в поисках розетки. Нашла — за кроватью, прикрытую куском отвалившихся обоев. Воткнула зарядку. Ничего не произошло. Конечно. Электричество отключили.
— Твою мать, — выдохнула она. Теперь уже громко.
Телефон пискнул в последний раз и погас. Экран стал черным, зеркальным, отражающим ее собственное лицо — бледное, с размазанной тушью под глазами, с волосами, которые слиплись в сосульки от влажности.
Она осталась одна. В незнакомом городе. В разваливающемся доме. Без света. Без связи. Без интернета.
Анна села обратно на кровать и обхватила колени руками.
В Москве у нее было все. Нет, не «все» в смысле счастья. Но все, что нужно для жизни современного человека: безлимитный интернет, доставка еды за пятнадцать минут, такси по вызову, аптека круглосуточно, кофейня на первом этаже, где бариста помнил ее имя и делал раф с соленой карамелью ровно за сорок три секунды.