Анна Дельман – Книга забытых рецептов (страница 4)
Анна села на пол подвала, прямо на холодный кирпич, и съела весь хлеб. Маленький, круглый, теплый. Кусочек за кусочком.
Это был лучший хлеб в ее жизни.
Она не помнила, как вернулась в комнату. Не помнила, как легла. Не помнила, как погасла свеча.
Она помнила только, что уснула с дневником в обнимку — как в детстве с плюшевым мишкой, которого мама выбросила, когда Анне исполнилось семь, потому что «мишки для маленьких, а ты уже большая».
Ей снилось поле. Рожь. Ветер. Женщина в платке, которая месила тесто в большой глиняной миске. Женщина улыбнулась Анне и сказала:
— Здравствуй, доченька. Я так долго тебя ждала.
Анна хотела спросить: «Вы кто?», — но не смогла. Язык не слушался.
А женщина продолжила:
— Ты думаешь, что сломалась. Но ты не сломалась. Ты просто устала быть сильной. А здесь можно быть слабой. Здесь можно плакать. Здесь можно не знать, что делать дальше. Здесь можно просто… печь хлеб.
И она протянула Анне кусочек теплого, только что испеченного хлеба.
Анна взяла.
И проснулась.
Было утро. Серый свет пробивался сквозь заколоченные окна, рисуя на полу полосы, похожие на решетку.
Дневник лежал рядом. Закрытый.
Телефон — мертвый кирпич на тумбочке.
Анна села на кровати, потерла лицо руками. Во рту был привкус хлеба. Настоящего, ржаного, с хрустящей корочкой.
— Ладно, — сказала она. Голос звучал странно. Не таким, как вчера. Тверже. И одновременно мягче. — Ладно. Ты выиграла.
Она встала. Нашла в чемодане джинсы (вместо юбки), свитер (вместо блузки), кроссовки (вместо лодочек). Оделась. Посмотрела на себя в маленькое зеркальце, которое достала из косметички.
Под глазами — круги. Волосы — солома. Тушь — размазана.
Но глаза… глаза были другими. Не загнанными. Не испуганными. Живыми.
— Ты не сломалась, — сказала она своему отражению. Слова женщины из сна. — Ты просто устала быть сильной.
Она взяла дневник, сунула его в рюкзак. Взяла кошелек. Вышла на улицу.
Дверь теперь открывалась легко. Без удара ногой. Просто — повернула ручку, и все.
На крыльце стояла женщина. Лет тридцати, в куртке-аляске, с красным лицом и колючими глазами.
— Ты, что ли, новенькая? — спросила женщина без приветствия. — Та, которая магазин купила?
— Да, — сказала Анна. — Анна.
— Кира, — женщина кивнула. — Почтальон. Соседка. И предупреждаю сразу: здесь люди тишину любят. Без твоих московских понтов.
Анна хотела ответить резко — привычка, защитная реакция. Но вспомнила сон. Вспомнила хлеб.
— Поняла, — сказала она спокойно. — Не буду шуметь.
Кира удивилась. Ожидала другого. Помолчала, потом буркнула:
— Магазин через два дома. Хлеб там берут. Свежий по утрам.
И ушла, не прощаясь.
Анна посмотрела ей вслед, потом — на серое небо, потом — на дневник в рюкзаке.
— Ну что, — сказала она тихо. — Пойдем за мукой?
Дневник молчал. Но Анне показалось, что обложка стала чуть теплее.
Она улыбнулась. Впервые за полгода. Просто так. Без причины.
И пошла.
Глава 3. Рецепт №1: Хлеб для тех, кто потерял точку опоры
Магазин назывался «Продукты» — без вывески, без названия, без намёка на индивидуальность. Просто серое здание с облупившейся краской и дверью, которая открывалась внутрь с таким скрипом, будто её не смазывали со времен Брежнева.
Анна толкнула дверь и вошла.
Внутри пахло дешёвым табаком, старыми огурцами и чем-то ещё, что она не могла опознать — возможно, временем. Пол был бетонный, грязный. Стеллажи — железные, ржавые, с товаром, который выглядел так, будто пролежал здесь с прошлого века. Консервы с пыльными этикетками. Крупы в мешках, подвязанных бечёвкой. Печенье в разорванной пачке, перевязанной резинкой.
За прилавком сидела женщина. Лет пятидесяти, с лицом, которое никогда не знало крема и увлажнения. Она вязала что-то серое и даже не подняла головы, когда Анна вошла.
— Здравствуйте, — сказала Анна.
Женщина промолчала. Спицы клацкали. Серое нечто росло.
— Мне нужна мука, — сказала Анна чуть громче. — И дрожжи. И соль. И сахар.
Спицы остановились. Женщина подняла глаза — маленькие, светлые, с красными прожилками.
— Ты та, что в доме Теклы поселилась? — спросила она вместо ответа.
— Да.
— И чего тебе там надо?
Анна хотела сказать: «Это моё дело». Или: «А вас какое отношение?». Но вспомнила вчерашний хлеб. И тепло дневника. И слова из сна: «Ты устала быть сильной».
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Пока не знаю. Но хлеб хочу испечь.
Женщина посмотрела на неё долго. Так смотрят на экспонаты в музее — с любопытством и лёгким недоумением.
— Мука во втором проходе, — сказала она наконец. — Дрожжи в холодильнике. Соль и сахар — там же, где мука. И не вздумай торговаться. Цены как везде.
Анна кивнула и пошла по проходам. Стеллажи были узкими, высокими, создавая ощущение лабиринта. Она нашла муку — мешок с надписью «Высший сорт» и картинкой колосьев. Дрожжи — маленький пакетик, покрытый инеем. Соль — пачка с оторванным уголком. Сахар — в бумажном пакете, который пожелтел от времени.
Всё это она сложила в корзину — единственную корзину в магазине, пластиковую, с трещиной на дне.
На кассе женщина пробила товар молча. Сумма оказалась смешной — Анна заплатила купюрой, которую в Москве оставила бы на чай бариста.
— Смотри, — сказала женщина, когда Анна уже взялась за дверь. — Текла была хорошая. Но странная. И ты, гляжу, такая же. Только вот чего — город маленький. Все всё видят. Не позорь дом.
Анна обернулась. Хотела сказать что-то резкое. Не сказала.
— Спасибо за муку, — сказала она и вышла.
Она вернулась в магазин с мешком муки на плече, чувствуя себя средневековым крестьянином. Чемодан остался стоять в прихожей — она так и не разобрала его. Спальный мешок валялся на кровати. Свеча догорела до конца, оставив после себя лужицу воска на тумбочке.
Всё было серым, холодным, неустроенным.
Но в подвале ждала печь.
Анна спустилась вниз с мешком и пакетами. Подвал при дневном свете (свет пробивался через маленькое зарешёченное окошко под потолком) выглядел иначе. Не страшным — старым. Уютно-старым, как бабушкина дача, которую она никогда не имела, потому что их дача была не бабушкиной, а корпоративной, с газоном, который стригли садовники.
Она поставила муку на стол. Достала дневник. Открыла на первой странице.