Анна Дельман – Книга забытых рецептов (страница 5)
— Вся жизнь, — усмехнулась Анна. — Оптимистично.
Она прочитала рецепт дальше. Вода — тёплая, не горячая. Мука — просеянная, три раза. Соль — на кончике ножа. Закваска — в глиняной миске, накрытой полотенцем. Где закваска? Анна оглянулась. На полке, у стены, стояла всё та же глиняная миска, накрытая льняным полотенцем с вышитыми васильками.
Она подошла, подняла полотенце.
Внутри было что-то похожее на жидкую кашу. Пузырилось. Пахло кислым, но не противно — аппетитно, как пахнет тесто перед выпечкой.
— Три года стояло, — прошептала Анна. — Как это может быть живым?
Но закваска была живой. Она дышала — маленькие пузырьки лопались на поверхности, издавая едва слышный звук, похожий на шепот.
Анна взяла миску, поставила на стол. Достала из дневника пошаговую инструкцию, написанную каллиграфическим почерком Теклы.
Анна посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно.
— Чай у меня нет, — сказала она вслух. — Кипятить не в чем. И сидеть в тишине я не умею.
Она выдохнула. Села на табурет (старый, шатающийся, но крепкий). Положила руки на колени. Закрыла глаза.
Тишина.
В Москве тишины не было никогда. Даже ночью — гул вентиляции, шум магистрали, уведомления, уведомления, уведомления. Здесь не было ничего. Только её собственное дыхание. И где-то далеко — капала вода. Кап. Кап. Кап.
Анна сидела так пять минут. Может, десять. Дрожь прошла.
Она открыла глаза, встала и пошла мыть руки.
Вода в кране не работала — трубы замёрзли или проржавели. Но в углу подвала стояла большая пластиковая бочка с водой. Дождевой, судя по мутному оттенку. Рядом — ведро и ковш.
Анна налила воды в миску, добавила из бутылки, которую привезла с собой из Москвы (несколько литров «Святого источника», купленных на заправке). Технологическая смесь — святая вода с дождевой.
— Текла бы одобрила, — сказала она и сама удивилась тому, как естественно прозвучало её имя.
Она нагрела воду на маленькой электрической плитке — единственном устройстве в доме, которое работало. Плитка была старой, советской, с открытой спиралью, которая раскалялась до красного. Анна поставила на неё кастрюлю (нашлась в шкафчике над столом), налила воды, подождала, пока пойдут пузырьки.
Тёплая, не горячая. Как написано.
Она высыпала муку в большую миску — ту самую, глиняную, с васильками. Мука была белой, лёгкой, пахла зерном и полем. Анна провела по ней пальцем, оставляя борозду. В детстве она любила играть с мукой, когда мать пекла пироги. Но мать пекла редко — некогда было, бизнес, встречи, командировки. Вместо пирогов были замороженные полуфабрикаты и доставка суши.
— Три раза просеять, — прочитала Анна в дневнике. — Не лениться. От этого зависит воздух в хлебе.
Она нашла сито — висело на гвозде у стены, рядом с веником и совком. Промыла, вытерла, начала просеивать. Мука летела белым облаком, оседала на волосах, на свитере, на ресницах. Анна чихнула. Потом ещё раз. Потом рассмеялась.
Она не помнила, когда смеялась в последний раз. Над чем-то глупым, нерабочим, не имеющим отношения к деньгам и статусу.
Следующим шагом была закваска.
Анна сняла полотенце с глиняной миски. Закваска пахла кислым хлебом, чем-то знакомым и домашним. Она отмерила полстакана (стакан нашёлся в шкафчике — гранёный, с пупырышками, из тех, что делали в СССР) и вылила в муку.
Потом добавила соль — на кончике ножа. И сахар — чайную ложку.
— Для чего сахар? — спросила она вслух, обращаясь к дневнику. Дневник не ответил. Но Анна вдруг поняла: чтобы дрожжи проснулись. Чтобы тесто ожило.
Она начала месить.
Сначала руками было непривычно. Тесто липло к пальцам, растягивалось, не хотело собираться в комок. Анна добавила ещё муки. Добавила воды. Снова месила. Снова липло.
— Ты что, издеваешься? — спросила она у теста.
Тесто не ответило. Оно просто было — тёплым, влажным, живым.
Анна месила десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Руки устали, плечи ныли, но она не могла остановиться. Потому что с каждой минутой тесто становилось другим — гладким, эластичным, послушным. Оно перестало липнуть к пальцам. Оно стало упругим, как мяч.
Она сформировала шар, положила его в миску, накрыла полотенцем. Оставила подходить.
— Четыре часа, — сказала она, глядя на часы на стене. Часы показывали одиннадцать утра. — В три дня будет готово.
Она поднялась наверх, вышла на улицу. Светило солнце — слабое, осеннее, но всё же светило. Городок просыпался. Где-то лаяла собака. Где-то стучал молоток — чинили забор.
Анна села на крыльцо, достала дневник. Открыла на странице с рецептом. Внизу, мелким почерком, было приписано:
— Поговорить с домом, — сказала Анна. — То есть я ещё и с домом должна разговаривать. Отлично.
Но она встала, зашла внутрь, нашла тряпку (в шкафу, рядом с веником), намочила её в дождевой воде и начала протирать стеллажи.
Сначала молча. Потом, сама не заметив как, начала говорить.
— Здравствуй, дом, — сказала она тихо. — Меня зовут Анна. Я, наверное, буду здесь жить. Если ты не против.
Стеллажи не ответили. Но пыль стиралась легко, как будто дом помогал.
Четыре часа прошли незаметно. Анна протёрла все стеллажи (их было четырнадцать), вымыла пол в подсобке, выбросила мусор, который скопился за три года (два мешка пустых коробок, старые газеты, битая посуда и что-то, что лучше было не рассматривать).
Она даже нашла старый чайник — эмалированный, с отколотым носиком. Вскипятила на плитке воду, заварила чай (пакетик нашёлся в кармане куртки — остался с поезда). Сев на крыльцо, она пила горячий, горьковатый чай и смотрела на улицу.
Городок был маленьким. Одна улица, два переулка, магазин «Продукты», почта, школа (закрыта на ремонт) и маяк на холме — старый, неработающий, но красивый.
Анна заметила, что из окон за ней наблюдают. Не агрессивно — с любопытством. Новая фигура в маленьком городе. Чужая. Странная.
Она допила чай, вернулась в подвал.
Тесто подошло. Оно увеличилось в два раза, стало пышным, воздушным, пахло дрожжами и чем-то сладким. Анна вывалила его на стол, обмяла, сформировала каравай — круглый, с надрезом посередине.
— Как у Теклы на фотографии, — сказала она.
Она переложила каравай на противень (нашёлся в духовке), поставила в печь. Печь была старой, дровяной, но Анна не знала, как её топить. Она просто поставила противень внутрь и закрыла чугунную дверцу.
— Не знаю, как это работает, — призналась она дневнику. — Но, наверное, ты знаешь.
Дневник молчал. Но печь начала нагреваться сама собой. Анна почувствовала тепло, исходящее от кирпичей. Ей показалось, что печь улыбается. Или это просто играло воображение.
Хлеб пёкся сорок минут. Анна сидела рядом на табурете и смотрела на дверцу. Она не проверяла телефон — телефон был мёртв. Не отвечала на письма — писем не было. Не планировала встречи — встреч не было.
Она просто ждала.
Запах разошёлся по всему подвалу, потом поднялся наверх, потом вытек на улицу. Запах ржаного хлеба, свежей выпечки, чего-то такого, от чего урчит в животе и теплеет на душе.
Анна открыла дверцу. Хлеб был красивый — румяный, с золотистой корочкой, с надрезом, который разошёлся в улыбку. Она вытащила противень, поставила на стол. Постучала по корочке снизу — звук был пустым, как у спелого арбуза. Значит, пропёкся.
— Получилось, — сказала Анна. — У меня получилось.
Она вдруг поняла, что плачет. Не от горя — от чего-то другого. От того, что она, человек, который не умел ничего делать руками, который всю жизнь управлял людьми и цифрами, который боялся провала больше смерти, — она испекла хлеб. Самый обычный. Самый простой. И он получился.
Она отломила кусочек, попробовала. Горячий, мягкий, с хрустящей корочкой. Такой же, как вчера. Такой же, как во сне.
— Спасибо, — сказала она печи. — Спасибо, Текла. Спасибо, дом.
Она не знала, кому именно благодарна. Но благодарность была настоящей.
Раздался стук.
Анна вздрогнула. Стук повторился — наверху, в дверь. Кто-то пришёл.
Она поднялась по лестнице, вытерла руки о джинсы, открыла дверь.