Анна Дельман – Чертеж твоего сердца (страница 3)
Сегодня он был в другом костюме — темно-синем, почти черном, и без галстука. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, и это маленькое нарушение формальности почему-то раздражало сильнее, чем его вчерашняя безупречность. Словно он был здесь на своей территории и мог позволить себе расслабиться.
— А, госпожа Торн, — нотариус первым заметил ее. — Проходите, присаживайтесь. Вы как раз вовремя.
Джулиан обернулся.
Их взгляды встретились. В его глазах — ни удивления, ни вчерашнего превосходства. Только холодная, изучающая отстраненность, как у человека, который просчитывает варианты и не собирается показывать карты.
— Господин Кросс, — произнесла Ариадна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не ожидала встретить вас здесь.
— Взаимно, — ответил он коротко.
Она прошла к столу и села на стул с противоположной стороны, как можно дальше от него. Нотариус кашлянул, поправил очки и разложил перед ними документы.
— Итак, позвольте еще раз выразить соболезнования в связи с кончиной Аглаи Михайловны Торн. Я понимаю, что для вас обоих это стало неожиданностью, особенно учитывая условия завещания. Поэтому буду краток и перейду сразу к делу.
Он взял в руки гербовую бумагу с печатью.
— «Я, Аглая Михайловна Торн, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю принадлежащий мне на праве собственности особняк по адресу Малая Дворянская, дом 17, в равных долях следующим лицам: Ариадне Викторовне Торн, моей внучатой племяннице, и Джулиану Александровичу Кроссу, который приобрел половину дома у меня три года назад согласно договору купли-продажи…»
Ариадна резко вскинула голову.
— Вы купили половину дома? Три года назад?
Джулиан не ответил, только слегка повел плечом. Нотариус продолжил, не обращая внимания на ее возглас:
— «…однако вступление в полные права наследования возможно только при соблюдении следующего условия: оба наследника должны прожить в указанном доме совместно сроком в шестьдесят календарных дней, не имея права продать, подарить, сдать в аренду или иным способом передать третьим лицам свою долю до истечения этого срока. В случае нарушения условия или досрочного выезда одного из наследников, его доля переходит второму наследнику. Если оба наследника откажутся от условия, дом переходит в собственность города для организации музея модерна имени Анны Торн».
В библиотеке повисла тишина. Слышно было только, как дождь стучит в высокие окна.
Ариадна медленно переваривала услышанное. Шестьдесят дней. В этом доме. С ним. С человеком, который вчера публично уничтожил ее профессиональную репутацию, который считает этот дом «аварийным хламом» и у которого уже есть разрешение на снос. С человеком, чья компания построила полгорода из стекла и бетона, не оставив в них ни капли души.
— Это какая-то ошибка, — выдохнула она. — Мы не можем…
— Условия предельно ясны, госпожа Торн, — перебил нотариус. — Ваша бабушка была женщиной… своеобразной. Она не хотела, чтобы дом продали или снесли. Она хотела, чтобы вы двое, люди с противоположными взглядами, нашли общий язык. Или, по крайней мере, чтобы дом достался тому, кто действительно его оценит.
— Она знала о моем проекте? — спросил Джулиан. Его голос был спокоен, но в нем прорезалась стальная нотка. — О сносе?
— Знала, — кивнул нотариус. — Именно поэтому и составила такое завещание. Она считала, что если вы проживете здесь два месяца, то либо поймете ценность этого места и передумаете его сносить, либо… второй вариант ей был неинтересен.
Ариадна смотрела на Джулиана. Его лицо оставалось непроницаемым, но желваки на скулах заиграли. Он был в ярости — в той холодной, контролируемой ярости, которая страшнее любых криков.
— Это незаконно, — произнес он. — Такие условия можно оспорить.
— Можно, — согласился нотариус. — Но процесс займет от полугода до года. И все это время дом будет под арестом, никакие строительные работы невозможны. Адвокаты госпожи Торн предусмотрели все лазейки. У вас есть выбор, господин Кросс: либо два месяца здесь, либо потерять объект и время.
Ариадна вцепилась в подлокотники кресла. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Два месяца в одном доме с человеком, которого она ненавидит? Невозможно. Но альтернатива — отдать дом ему или, что еще хуже, позволить снести — была немыслима. Этот особняк построила Анна. Ее кровь, ее талант, ее история. Если Ариадна сейчас уйдет, она предаст все, за что боролась.
— Я согласна, — сказала она прежде, чем успела подумать.
Джулиан медленно повернул голову и посмотрел на нее. В его взгляде читалось нечто среднее между удивлением и раздражением.
— Что, простите?
— Я говорю, что согласна выполнить условия. Я проживу здесь шестьдесят дней.
— Вы соображаете, что говорите? Мы не переносим друг друга. Мы враги.
— Я соображаю, — отрезала она. — И я не позволю вам снести дом моей прапрабабушки только потому, что вам лень провести здесь два месяца. Если вы откажетесь, ваша доля перейдет мне. И тогда я сделаю здесь музей Анны Торн, как и хотела Аглая.
Джулиан молчал. Смотрел на нее — долго, тяжело, словно взвешивая что-то в уме. Потом уголок его губ дернулся в подобии усмешки — невеселой, мрачной.
— Что ж, — произнес он наконец. — Похоже, у меня нет выбора. Шестьдесят дней, госпожа Торн. И ни днем больше.
Нотариус с облегчением выдохнул и зашелестел бумагами.
— В таком случае, подпишите здесь и здесь. Срок начинается с завтрашнего утра, ноль часов ноль минут. Все расходы по содержанию дома до истечения срока вы делите поровну. Вопросы?
Вопросов не было. Только тяжелое, гнетущее ощущение, что она только что подписала себе приговор.
Час спустя, когда нотариус уехал, а Джулиан, бросив короткое «завтра привезу вещи», исчез в своем автомобиле, Ариадна осталась в доме одна. Она бродила по комнатам, трогала пыльные подоконники, вглядывалась в трещины на потолке, и постепенно горечь отступала, сменяясь другим чувством — острым, щемящим любопытством.
Это был дом Анны. Каждая деталь дышала ею.
В гостиной сохранился камин с изразцами, на которых были изображены полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики. На одном изразце Ариадна заметила крошечную подпись: «А.Т. 1898». Анна сама рисовала эскизы для печника. В столовой — встроенный буфет с витражными дверцами, где стекло складывалось в узор из ирисов, тех же, что на балконных решетках. Ариадна провела пальцем по стеклу, стирая пыль, и почувствовала странное тепло — словно дом узнавал ее.
Она поднялась на второй этаж по скрипучей лестнице. Здесь были спальни, небольшая ванная комната с чугунной ванной на львиных лапах и дверь, ведущая в мансарду. Ариадна выбрала для себя угловую комнату с эркером — ту самую, что поддерживала кариатида с печальным лицом. Окна выходили в сад, и даже сквозь дождь было видно, как буйно разрослась там сирень.
Оставив сумку на кровати, она спустилась обратно в библиотеку. Что-то тянуло ее туда — может быть, запах старых книг, может быть, смутное ощущение, что она что-то упустила. Ариадна обошла комнату, рассматривая корешки: энциклопедии, французские романы в кожаных переплетах, альбомы по искусству. На нижней полке, в самом углу, она заметила книгу, стоящую не как все — корешком внутрь, так что видны были только пожелтевшие страницы.
Она вытащила ее.
Это был не роман. Толстая тетрадь в потертом сафьяновом переплете, с завязками из выцветшего шелка. Ариадна осторожно развязала их и открыла первую страницу.
*«
У нее перехватило дыхание. Почерк был мелким, убористым, с наклоном вправо, с характерными для того времени «ятями» и твердыми знаками. Она села прямо на пол, прислонившись спиной к книжному шкафу, и начала читать.
Ариадна оторвалась от дневника и перевела дыхание. Сердце колотилось. Анна — ее прапрабабушка, та самая легендарная Анна Торн — тоже кого-то ненавидела. И этот «кто-то» явно был архитектором, который критиковал ее работу. Викентий Северов. Имя показалось смутно знакомым — кажется, она встречала его в архивных документах, но не придавала значения.