Анна Дельман – Аромат нашей памяти (страница 6)

«Я не имею права его мучить», — подумала Агата, садясь в постели. Решение пришло мгновенно, как всегда приходят самые трудные решения — не через взвешивание аргументов, а как внезапная ясность, от которой не спрятаться.

Она уедет. Сегодня же. Скажет ему, что терапия не сработала, что она передумала, что это была ошибка. Он, конечно, не поверит. Будет спорить. Но она выдержит — ради него. Пусть лучше он возненавидит её сейчас, чем будет наблюдать, как она снова ломается у него на глазах.

Агата встала и начала собирать вещи. Это не заняло много времени: большую часть того, что она привезла, она даже не распаковала. Чемоданы стояли в углу спальни, словно ждали своего часа. Она сложила в сумку только самое необходимое — туалетные принадлежности, книгу, которую так и не открыла, папку с медицинскими документами. Флакон с лилиями она оставила на тумбочке.

В семь утра, когда солнце уже полностью залило сосновую рощу, она вышла из гостевого блока. Коридор был пуст — лаборатория просыпалась позже. Её шаги глухо звучали по серому ковровому покрытию, отдаваясь в висках. Она миновала атриум с живыми растениями, которые без запаха казались искусственными, и направилась к лестнице, соединявшей жилое крыло с главным вестибюлем.

Лестница была архитектурной гордостью комплекса — широкая, винтовая, с прозрачными стеклянными ступенями и перилами из матового алюминия. Сквозь стеклянный купол над ней лился утренний свет, дробясь на сотни бликов. В этом месте всегда было красиво и тревожно одновременно: казалось, что шагаешь не по лестнице, а по воздуху.

Агата уже спустилась на половину пролёта, когда услышала быстрые шаги сверху.

— Агата!

Голос Даниила ударил по нервам, как электрический разряд. Она замерла, вцепившись рукой в холодные перила. Обернулась.

Он стоял на верхней площадке — без халата, в простой серой футболке и джинсах, взъерошенный, словно одевался второпях. На лице — тревога, смешанная с чем-то ещё. С гневом? С отчаянием?

— Куда вы собрались? — спросил он, сбегая по ступеням.

Агата выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Я уезжаю. Терапия отменяется.

— Что?

— Я поняла, что это бессмысленно. Твой метод не работает. Я не хочу больше тратить ни твоё время, ни своё.

Даниил замер на ступеньке в трёх шагах от неё. Его глаза сузились.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Ты врёшь, Агата. Ты всегда так делаешь — когда тебе страшно, ты убегаешь. Ты уже сделала это однажды. В больнице. И сейчас повторяешь.

— Я не убегаю. Я просто…

— Что? Жалеешь меня? — его голос сорвался на хрип. — Думаешь, что освободишь меня от своего присутствия, и мне станет легче? А ты спросила меня, чего я хочу?

Агата молчала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал Даниил тише, но с такой силой, что каждое слово впечатывалось в воздух. — Я хочу тебя вылечить. Не ради статьи. Не ради науки. Ради себя. Потому что я не могу без тебя. Поняла? Не могу.

Она покачнулась. Внутри что-то рухнуло — та самая плотина, которую она возводила весь последний год.

— Даниил…

— Дай мне шанс. Один нормальный шанс. Не химию, не протоколы. Просто побудь рядом. Если ничего не выйдет — уедешь. Я не стану тебя держать.

Он сделал ещё шаг к ней. Теперь они стояли на одной ступени — она ниже, он выше, и всё равно её глаза оказались на уровне его губ. Она видела, как дрожит жилка на его шее, как неровно вздымается грудь.

— Хорошо, — прошептала она. — Я останусь.

Он выдохнул. Протянул руку, чтобы коснуться её лица, и в этот момент Агата, пытаясь отступить назад — то ли от неожиданности, то ли от страха перед этой близостью, — не рассчитала движения. Каблук её туфли скользнул по краю стеклянной ступени, нога поехала, и земля ушла из-под ног.

Она вскрикнула.

Всё произошло за долю секунды. Её тело качнулось назад, в пустоту, руки взметнулись, хватаясь за воздух, и перед глазами пронеслась страшная картина — бетонный пол вестибюля далеко внизу, острые грани стеклянных ступеней, собственная беспомощность — как в тот раз, в машине, когда их закрутило и бросило в кювет. В тот миг, когда мир раскололся на «до» и «после».

Но падения не случилось.

Рука Даниила сомкнулась на её запястье — железной, безжалостной хваткой нейрохирурга, который привык ловить жизнь на лету. Рывок. Её тело врезалось в его грудь с такой силой, что дыхание выбило из обоих. Сумка сорвалась с плеча и полетела вниз, грохоча по ступеням до самого низа. Агата вцепилась в Даниила обеими руками, и он прижал её к себе, придавливая к перилам, заслоняя собой от пустоты.

На несколько мгновений мир замер.

Она слышала только его дыхание — тяжёлое, рваное, гулкое, как прибой. Чувствовала, как бешено колотится его сердце прямо сквозь тонкую ткань футболки. Её лицо уткнулось ему в шею — туда, где пульс бился часто и сильно, где кожа была тёплой и чуть влажной. Её губы почти касались этой кожи. Её нос, её предательский, мёртвый нос, уткнулся в ямку у основания его шеи.

И тогда это случилось.

Сначала — ничего. Белый шум, пустота, вакуум, к которым она привыкла за четырнадцать месяцев. А потом — словно кто-то включил рубильник.

Запах.

Резкий, яркий, пронзительный, как вспышка света в тёмной комнате. Лимон. Свежая цедра, только что срезанная острым ножом, брызнувшая эфирным маслом. Кислый, терпкий, живой — такой настоящий, что у Агаты перехватило горло. Он не был похож ни на что, что она помнила: ни на мандарины из их общего прошлого, ни на вербену в летнем саду. Это был новый запах, дикий, спонтанный, рождённый прямо здесь — на коже Даниила, в воздухе между ними, в самом сердце её страха.

Она вскрикнула — иначе, чем за секунду до этого. Не от ужаса, а от потрясения.

— Лимон, — выдохнула она, всё ещё вжимаясь лицом в его шею. — Я чувствую лимон…

Даниил замер. Его руки, всё ещё сжимавшие её плечи, напряглись ещё сильнее, но теперь в этом напряжении была не только сила, но и безграничное, недоверчивое изумление.

— Что? — его голос дрогнул.

— Лимон, — повторила Агата, и по её щекам потекли слёзы — горячие, солёные, ничего не пахнущие, но настоящие. — Цедра. Кислый. Очень яркий. Даниил, я чувствую…

Она оторвала лицо от его шеи и посмотрела на него мокрыми, распахнутыми глазами. И тут же запах исчез — схлопнулся, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь звенящий след. Но она знала, знала наверняка: он был. Это не галлюцинация. Не фантом. Не память.

— Я чувствовала запах, — прошептала она, и голос её задрожал от изумления. — Впервые с аварии. Я чувствовала…

Даниил смотрел на неё с таким выражением, какого она никогда не видела на его лице. Это не был восторг учёного, увидевшего подтверждение гипотезы. Это был священный ужас человека, который тронул чудо.

— На лестнице, — сказал он медленно, словно осознавая происходящее в реальном времени. — Ты испугалась. Адреналин. Шок. Миндалевидное тело активировало обонятельную кору в обход всех блоков… Господи.

Он расхохотался — коротко, нервно, на грани истерики. Запустил пальцы в волосы и смотрел на неё так, словно видел впервые.

— Ты только что доказала мою теорию, Агата. Не химия. Эмоция. Самый сильный страх — и самый сильный запах.

— Но почему лимон? — спросила она, всё ещё дрожа в его руках.

— Не знаю. Может быть, мой гель для душа. Может быть, чай, который я пил утром. Может быть, твой мозг выбрал первую попавшуюся молекулу и вцепился в неё, потому что ты была на пике эмоций.

Он взял её лицо в ладони — осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

— Ты чувствуешь сейчас? Что-нибудь?

Агата втянула воздух. Ничего. Только вакуум, только белый шум.

— Нет.

— Это нормально. Это прорыв, понимаешь? Не устойчивый результат, но прорыв. Твой мозг вспомнил, как это — чувствовать. Он просто пока боится делать это постоянно. Но он может. Ты можешь.

Она смотрела в его глаза — грозовые, живые, полные надежды и страха одновременно, — и чувствовала, как внутри неё разворачивается что-то огромное, чему она ещё не могла найти имя.

— Мы будем работать по-другому, — сказал Даниил, всё ещё удерживая её лицо в ладонях. — Никаких масок и химикатов. Только воспоминания. Только эмоции. Мы пройдём через всё, что у нас было. Через всё, что мы потеряли. И я верну тебе запахи, Агата. Клянусь.

Она не ответила словами. Вместо этого она закрыла глаза и снова уткнулась лицом в его шею — туда, где несколько мгновений назад звучала нота лимона. И хотя сейчас она не чувствовала ничего, кроме тепла его кожи, она знала: где-то там, в глубине её мозга, что-то уже пробудилось.

Они стояли на стеклянной лестнице под куполом утреннего солнца, обнимая друг друга, и впервые за четырнадцать месяцев мир перестал быть плоским.

В нём снова появилась глубина.

Глава 6. Якоря памяти

После случая на лестнице лаборатория «InSense» загудела, как растревоженный улей. Весть о спонтанном возвращении обоняния у пациентки с годичной аносмией облетела сотрудников за одно утро. Агата ловила на себе взгляды — заинтересованные, изучающие, иногда откровенно недоверчивые. Вера Соколова, рыжеволосая лаборантка, за обедом шепнула ей, что доктор Рихтер отменил все текущие протоколы и двое суток не выходил из кабинета, перекраивая план терапии.

— Он одержим, — сказала Вера с оттенком восхищения. — Честно говоря, я работаю с ним два года и никогда не видела, чтобы он так… горел. До вашего появления он был как робот. Вежливый, эффективный, но — робот. А теперь у него глаза светятся.