Анна Дельман – Аромат нашей памяти (страница 5)

— Калибровка завершена, доктор Рихтер, — доложила Вера.

— Хорошо. Можешь идти.

Вера сжала плечо Агаты — жест поддержки, не предусмотренный протоколом, — и выскользнула за дверь. Щёлкнул магнитный замок. Агата осталась одна. Вернее, почти одна: за стеклом, скрестив руки на груди, стоял Даниил и смотрел на неё через прозрачную преграду, как на подопытный образец.

— Сегодня начнём с базовой стимуляции, — произнёс он в микрофон, и его голос в наушниках прозвучал до жути интимно, будто он шептал ей прямо в ухо. — Никакой эмоциональной нагрузки. Только химия. Вы будете вдыхать вещества через ольфактометр — устройство подаёт строго дозированные молекулы. Ваша задача — называть всё, что вы чувствуете. Даже если кажется, что ничего.

— А если я действительно ничего не почувствую?

— Тогда так и говорите.

Ольфактометр оказался небольшим раструбом, подведённым к лицу на гибком штативе. Похоже на кислородную маску в самолёте, только изящнее. Агата замерла в ожидании.

— Проба первая, — объявил Даниил. — Фенилэтилацетат. Концентрация ноль целых три десятых процента.

Маска мягко зашипела. Агата втянула воздух — и ничего не произошло. Пустота. Белый лист.

— Ничего.

— Так. Проба вторая. Гераниол. Концентрация ноль целых пять десятых.

Снова шипение, снова вдох, снова пустота.

— Ничего.

— Проба третья. Цитронеллол.

— Ничего.

Голос Даниила оставался ровным, но Агата заметила, как он чуть быстрее переключает тумблеры. Её «ничего» явно не входило в его расчёты.

— Проба четвёртая. Ванилин. Один процент.

Ваниль. Священный аромат детства, рождественских ярмарок, бабушкиной кухни. Агата вспомнила вкус ванильного печенья на языке, его сладкую, обволакивающую нежность. Но нос молчал.

— Ничего, — повторила она, и в голосе впервые прозвучало отчаяние.

Даниил оторвался от мониторов и посмотрел на неё сквозь стекло. Его лицо было непроницаемо, но пальцы сжались в кулаки.

— Проба пятая. Бутират аммония. Концентрация ноль целых одна десятая.

Запах гнили. Тошнотворный, резкий, невыносимый — так пахнет испорченное мясо. Когда-то, в студенчестве, Агата случайно разбила пробирку с этим веществом, и весь этаж проветривали два дня. Она помнила этот запах телом — рвотный рефлекс, панику, желание бежать.

Но сейчас — ничего. Даже тени, даже намёка.

— Ничего, — сказала она и почувствовала, как к горлу подступает комок, который она не могла объяснить. Не запах — эмоция. — Почему я ничего не чувствую, Даниил?

Он не ответил. Вместо этого переключил что-то на пульте, и маска зашипела снова.

— Проба шестая. Скатол. Ноль целых две десятых процента.

Фекальный запах. Самый сильный из известных обонятельных раздражителей. Даже при микроскопических дозах он вызывает мгновенную реакцию отвращения у любого живого существа. Но Агата сидела неподвижно, и её мозг не фиксировал ровно ничего.

— Ничего, — прошептала она.

Тишина в лаборатории стала абсолютной. Даниил отключил микрофон, и она видела, как он стоит за стеклом, упираясь ладонями в пульт, опустив голову. Плечи его были напряжены, как натянутая струна.

Агата сорвала наушники. Встала. Провода натянулись, не давая сделать шаг, и она замерла беспомощной марионеткой.

— Выпусти меня, — сказала она в пространство. — Выпусти меня, хватит.

Стеклянная дверь скользнула в сторону. Даниил вошёл в её зону — без халата, с закатанными рукавами, взъерошенный. Вблизи она заметила, что под глазами у него залегли синие тени — он явно не спал эту ночь. Или все ночи с тех пор, как она объявилась.

— Успокойтесь, — сказал он.

— Не говори мне «успокойтесь»! — она почти кричала. — Ты обещал терапию! Ты обещал, что твой метод работает! А это что — аттракцион? Набор химикатов, от которых у меня голова болит, и всё?

— Это стандартный протокол стимуляции. С него начинают все пациенты.

— Я не все пациенты! Я — парфюмер, у которого отрезали кусок души! А ты сидишь там, за своим суперстеклом, и смотришь на меня, как на график!

Даниил шагнул ближе. Его глаза метали молнии, но голос сохранял ледяную ровность — ту самую, которая бесила её больше всего.

— А чего вы ждали, Агата Владимировна? Что я войду сюда, обниму вас, и обоняние вернётся от поцелуя? Это не сказка. Это нейробиология. Здесь не работают красивые метафоры. Работают только протоколы, дозировки и статистика.

— Тогда почему твоя статистика не работает?!

Он замолчал. Отвернулся к мониторам, где бежали бесконечные ряды цифр — показатели её мозговой активности. И вдруг, не глядя на неё, произнёс глухо:

— Потому что ты не хочешь чувствовать.

— Что?

— Твои обонятельные луковицы получают сигнал. Вот он, — он ткнул пальцем в график на экране. — Видишь этот всплеск? Твой нос улавливает молекулы. Но мозг отказывается их интерпретировать. Блокирует на входе. Ты сама поставила этот блок год назад, когда решила, что без меня тебе лучше не жить. А теперь ты пришла и хочешь, чтобы я убрал его за одну сессию, как кнопкой «пуск».

Агата замерла. Его слова обрушились на неё, как ледяной душ.

— Я не…

— Ты. — Он резко развернулся к ней, и теперь в его глазах полыхала не злость, а что-то другое, что-то более страшное — боль. — Ты бросила меня. Ты смотрела мне в лицо и говорила: «между нами ничего не осталось». Ты даже не дала мне шанса. И я ушёл. Но знаешь, что самое смешное? Я всё равно продолжал работать. Искал способ. Год. Каждый день. Потому что думал — если я найду лекарство, то смогу тебя вернуть.

Он замолчал, переводя дыхание.

— А теперь ты здесь. И я смотрю на тебя, и не понимаю — ты вернулась ко мне или просто за лекарством?

Агата открыла рот, но слова не шли. Она смотрела на Даниила — на его вздрагивающие губы, на побелевшие костяшки, на эту страшную смесь надежды и отчаяния в глазах, — и впервые за долгое время по-настоящему увидела, что он не машина. Он — живой. И он всё это время любил её. А она…

— Я пришла за тем и за другим, — тихо сказала она.

Он замер.

— Я пришла, потому что хочу чувствовать. Запахи, мир, жизнь. И тебя, Даниил. Тебя в первую очередь. Но я боюсь. Понимаешь? Мне страшно до чёртиков. Потому что если я позволю себе снова тебя почувствовать, а потом что-то случится — я уже не выживу.

Даниил медленно подошёл к ней. Остановился в шаге. Она чувствовала тепло его тела, видела, как бьётся жилка на шее.

— Со мной ничего не случится, — сказал он. — А с тобой — только если ты не перестанешь бояться.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её виска — туда, где пульсировал датчик. Потом отдёрнул пальцы, словно обжёгся, и отступил.

— На сегодня закончим. Завтра продолжим по другому протоколу.

— Какому? — спросила она одними губами.

— Никакой химии, — ответил он, уже уходя к двери. — Только эмоции.

Дверь закрылась. Агата осталась сидеть в кресле, опутанная проводами, глядя на пустой пульт за стеклом. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, провалился сегодняшний сеанс или, наоборот, стал единственно возможным началом.

Но одно она знала точно: лёд тронулся.

Глава 5. Нота лимона

Утро после провального сеанса Агата встретила без сна. Она лежала в белоснежной постели гостевой квартиры и смотрела, как за панорамным окном медленно разгорается рассвет — сначала робкая розовая полоса над соснами, потом золотой разлив, заливший комнату неестественно ярким светом. В этом свете всё выглядело стерильным и чужим: белые стены, хромированные светильники, флакон с лилиями на тумбочке, которые она так и не понюхала — просто не было смысла.

Ей не спалось с той минуты, как Даниил вышел из лаборатории, оставив её одну среди проводов и умолкших мониторов. Его слова — «Ты бросила меня. Ты даже не дала мне шанса» — звучали в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Она прокручивала их всю ночь, перебирая, словно чётки, и к утру пришла к единственному выводу: она совершила ошибку.

Не в том, что приехала. А в том, что приехала к нему.

Даниил не был холодным учёным, каким притворялся. Он был мужчиной, которого она искалечила, и чьё сердце до сих пор кровоточило. Её присутствие здесь — каждый день, каждый взгляд, каждое неосторожное слово — лишь раздирало эту рану заново. Она видела это в его глазах за стеклянной перегородкой, в том, как дрогнул его голос, когда он сказал: «Я всё равно продолжал работать. Год. Каждый день». Он всё ещё любил её. И она, чёрт возьми, всё ещё любила его. Но между ними стояла стена, которую построила не авария — она сама.