Анна Дельман – Аромат нашей памяти (страница 4)

Агата сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось вскочить, швырнуть папку ему в лицо и уйти, громко хлопнув дверью. Но она осталась. Потому что где-то глубоко под этим ледяным панцирем, под этой наигранной индифферентностью, она видела — нет, знала — что он лжёт.

Даниил никогда не умел врать. Когда он говорил неправду, его левое веко едва заметно подрагивало. И сейчас оно дрожало.

— Хорошо, доктор Рихтер, — сказала она, взяв себя в руки. — Давайте по-вашему. Что вы предлагаете?

Он поднялся и прошёл к голографической панели. Коснулся сенсора — над столом развернулась трёхмерная модель обонятельной системы человека: носовая полость, луковицы, нейронные пути от рецепторов к гиппокампу и амигдале.

— Моя терапия основана на том, что обоняние — единственное из чувств, напрямую связанное с эмоциональной памятью без посредников в виде таламуса. Грубо говоря, запах ударяет прямо в мозг, минуя «фильтры». Поэтому ароматы так сильно влияют на настроение. И поэтому травма может заблокировать их восприятие целиком.

Агата следила за его пальцами, порхающими над голограммой. Он говорил о химии, о синапсах, о теории реконсолидации памяти — и постепенно увлекался. Сквозь броню проглядывал прежний Даниил — страстный, одержимый, способный часами объяснять сложнейшие вещи так, что они казались поэзией.

— Вы предлагаете, — перебила она, — лечить меня воспоминаниями?

— Я предлагаю реактивировать вашу эмоциональную память в контролируемых условиях. Мы будем возвращаться к ключевым событиям вашей жизни — тем, что оставили самый сильный обонятельный след. Параллельно — микростимуляция обонятельных луковиц. Постепенно мозг должен «вспомнить», как расшифровывать сигналы.

— И сколько это займёт?

— Месяцы. Возможно, год. Возможно, не сработает никогда.

На последней фразе его голос впервые дрогнул — едва заметно, на долю секунды. Она уловила эту трещину в броне и поняла: он не уверен. Не как учёный, а как человек, который однажды уже не смог ей помочь.

— Я согласна, — произнесла она.

— Это не всё. — Даниил вернулся за стол и сел. Теперь он смотрел на неё пристально, и что-то в его взгляде изменилось — появилась тень той самой грозовой переменчивости. — У терапии есть одно условие.

— Какое?

— Вы переезжаете ко мне.

Агата моргнула.

— В смысле — к тебе?

— В гостевой блок при лаборатории, — уточнил он, будто это что-то меняло. — Мне нужно круглосуточно мониторить ваше состояние. Перепады давления, гормональные скачки, фазы сна — всё влияет на нейропластичность. Вы будете жить под наблюдением. Это не обсуждается.

— Ты хочешь, чтобы я жила в одном доме с тобой? После всего, что было?

— Я хочу, чтобы вы жили в контролируемой среде, которую я могу обеспечить. Ничего личного.

Она расхохоталась — резко, нервно, забыв о приличиях.

— Ничего личного? Ты — мой бывший жених, Даниил. Ты стоял на коленях с кольцом в руках. Ты обещал мне вечность. И теперь говоришь «ничего личного»?

Он побледнел. Желваки заиграли на скулах, но голос остался всё таким же ровным.

— То кольцо вы мне вернули. Не физически — метафорически. Вы выгнали меня из палаты. Вы сказали, что между нами ничего не осталось. Я принял это. Так что да, Агата Владимировна, — ничего личного. Только терапия.

В комнате повисла тишина, плотная, как стекловата. Голограмма мозга медленно вращалась над столом, подсвечивая лица призрачным зелёным.

Агата смотрела на Даниила — на его плотно сжатые губы, на побелевшие костяшки пальцев, на подрагивающее левое веко, — и понимала: он выстроил эту стену не для того, чтобы наказать её. Он выстроил её, чтобы выжить.

Год назад она уничтожила его. А он пересобрал себя заново — в холодную, безупречную машину, которая не чувствует боли. И теперь единственный способ для них быть рядом — это притвориться, что рядом их нет.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я перееду.

Даниил кивнул — сухо, по-деловому.

— Отлично. Юридический отдел подготовит бумаги. Соглашение о конфиденциальности, информированное согласие на экспериментальное лечение, договор о передаче прав на использование ваших парфюмерных формул для исследований.

— Моих формул?

— Вы предложили сделку. Я принял. Это ведь то, чего вы хотели, верно? — его взгляд стал острым, испытующим. — Обменять свои секреты на шанс вернуть обоняние.

Агата молчала.

— Или вы думали, что я помогу вам из старых чувств?

— Я думала…

— Вы думали неправильно. — Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Дмитрий проводит вас в административный корпус для оформления. Ключи от гостевой квартиры получите завтра. Первый сеанс — в понедельник, ровно в девять утра.

Агата встала. Ноги были ватными, но спина держалась прямо. Она дошла до двери, уже взялась за ручку, когда его голос остановил её.

— Агата.

Она обернулась.

Даниил стоял у окна, и солнце за его спиной превращало его в тёмный силуэт без лица.

— Я ждал тебя год и три месяца.

Это было сказано почти шёпотом. Голос всё-таки сорвался — на «тебя», не на «вас». И прежде, чем она успела ответить, он добавил — уже громче, жёстче:

— Дверь закройте с той стороны.

Она вышла. Стеклянная панель скользнула обратно с мягким шипением пневматики, отрезав её от кабинета.

В коридоре было пусто, светло, стерильно. Агата прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось, как птица в клетке.

Она не плакала. Слёзы требовали соли, а соль требовала вкуса. Но внутри неё что-то треснуло — та самая ледяная корка, которую она наращивала четырнадцать месяцев. И сквозь трещину сочилось странное, забытое чувство.

Надежда.

Глава 4. Стерильные чувства

Гостевое крыло лабораторного комплекса «InSense» напоминало дорогой отель, в который забыли заселить постояльцев. Минималистичная квартира-студия с панорамным окном на сосновую рощу, кухня, заставленная техникой, которой Агата никогда не пользовалась, спальня с белоснежным постельным бельём и ванная комната, сияющая хромом и керамикой. На тумбочке у кровати стоял флакон с живыми белыми лилиями — без запаха, разумеется. Их восковая белизна казалась насмешкой.

Агата въехала в пятницу. Сборы заняли у неё меньше часа: всё её имущество умещалось в двух чемоданах и картонной коробке с парфюмерным архивом. Квартира на окраине Москвы, где она провела последний год, была съёмной и чужой — расставание с ней принесло облегчение. Как и с бутиком «L’Air du Temps». Она написала заявление об уходе в пятницу вечером, не тратя слов на объяснения. Администратор Леночка всплеснула ресницами, но промолчала. Видимо, решила, что странная безносая консультантка наконец сорвалась с катушек.

Суббота и воскресенье прошли в звенящем безделье. Даниил не появлялся. Ассистенты, с которыми она сталкивалась в общем коридоре, вежливо здоровались и проходили мимо, явно проинструктированные не беспокоить «особого пациента». Еду приносили в контейнерах трижды в день — безвкусную, как картон, но питательную. Агата ела, глядя в окно, и пыталась убедить себя, что не совершила ошибку.

В понедельник, ровно в девять утра, она стояла перед дверью лабораторного блока «Б» — стерильной зоны, куда не допускались посторонние. На ней была простая одежда без металлических элементов, как того требовала памятка, оставленная на тумбочке: никаких украшений, никакой косметики, никаких парфюмов. Последнее требование было излишним — она и так давно не пользовалась духами. Зачем тратить то, что не можешь оценить?

Дверь открылась бесшумно. Её встретил не Даниил, а та самая девушка с рыжим пучком, которую Агата мельком видела в день первого визита. Молодая, веснушчатая, с живыми карими глазами и бейджиком на лацкане халата: «Вера Соколова, нейрофизиолог-лаборант».

— Ветрова? — уточнила она с улыбкой, которая показалась Агате чересчур сочувственной. — Проходите. Доктор Рихтер уже здесь.

Лаборатория оказалась просторным помещением, разделённым стеклянной перегородкой на две зоны. В первой, где они стояли, располагалось высокое кресло, напоминавшее гибрид стоматологического и космического, множество мониторов, штативы с электродами и аппарат для МРТ-сканирования — компактный, но явно новейшей модели. Во второй зоне, отделённой прозрачной стеной, находился пульт управления: клавиатуры, джойстики, три огромных экрана, на которые выводились какие-то графики.

Даниил был там. Он стоял спиной к стеклу и что-то настраивал на главном мониторе — сосредоточенный, отрешённый, в белом халате поверх тёмно-синей рубашки.

— Присаживайтесь, — Вера указала на кресло и принялась деловито крепить датчики к вискам Агаты. Прикосновения были прохладными, точными, почти невесомыми. — Это для регистрации активности обонятельных луковиц. Плюс энцефалограмма, кардиограмма, кожно-гальваническая реакция. Полный набор, короче.

— Я похожа на новогоднюю ёлку?

Вера фыркнула.

— Немного. Но доктор Рихтер любит данные. Чем больше, тем лучше.

Из динамиков раздался голос Даниила — слегка искажённый, но узнаваемый:

— Вера, закончили? Запускай калибровку.

— Минуту, — она прикрепила последний электрод и отступила, любуясь своей работой. — Всё. Наушники наденьте, пожалуйста. Будет звуковой тест.

Агата надела лёгкие наушники, и в ушах запульсировал низкий, ритмичный гул. Где-то на периферии сознания возникло смутное ощущение, что она слышит работу собственного мозга. Это было жутковато.