Анна Дельман – Аромат нашей памяти (страница 7)

Агата промолчала. Она и сама не знала, что чувствует по этому поводу. За два дня, прошедших с момента, когда она ощутила запах лимона, мир вокруг неё изменился — хотя обоняние снова молчало. Изменилось не восприятие, а ожидание. Раньше она жила с уверенностью, что белый шум — навсегда. Теперь в этой стене обнаружилась трещина, и сквозь неё сочился тонкий, пьянящий сквозняк надежды.

На третий день её вызвали в лабораторный блок «Б» — тот самый, где проходил первый провальный сеанс. Агата вошла с замиранием сердца, ожидая увидеть знакомую картину: кресло, мониторы, ольфактометр с его безжалостной химией. Но внутри всё изменилось до неузнаваемости.

Медицинское оборудование исчезло. Кресло с электродами убрали в угол, накрыв чехлом. Мониторы погасли. В центре комнаты теперь стоял низкий деревянный стол, окружённый двумя простыми стульями — не офисными, а почти домашними, с мягкими сидениями. На столе лежала картонная коробка, перевязанная бечёвкой, и больше ничего. Никаких штативов, никаких датчиков. Только тёплый свет торшера и тихая классическая музыка, льющаяся из скрытых динамиков — что-то фортепианное, ненавязчивое, похожее на Дебюсси.

Даниил стоял у окна, спиной к двери, и ждал. Когда Агата вошла, он обернулся не сразу. Несколько секунд он смотрел на сосны за стеклом, словно собирался с мыслями, и наконец повернулся к ней.

Она заметила, что сегодня он другой. Никакого белого халата, никакой официальной рубашки. Мягкий серый свитер, рукава небрежно закатаны до локтей. Он выглядел не как директор лаборатории, а как тот прежний Даниил — аспирант с горящими глазами, который когда-то спорил с ней о природе запаха на пыльной университетской крыше.

— Никаких масок, — произнёс он вместо приветствия, и в голосе прозвучала почти мальчишеская решимость. — Никаких электродов. Никакой химии. Только мы и то, что у нас было.

Агата подошла к столу, разглядывая коробку.

— Что это?

— Якоря, — ответил он просто. — Предметы, связанные с ключевыми воспоминаниями. Когда мы говорим о запахе, мы на самом деле говорим об эмоции, застывшей в молекулах. Твой мозг заблокировал обоняние не потому, что повредились нервы, — мы оба это знаем. Он заблокировал его, потому что запахи вели к воспоминаниям. А воспоминания причиняли боль.

Он подошёл ближе и положил ладонь на крышку коробки.

— Я хочу, чтобы мы пошли другим путём. Не пробивать блок силой, а обойти его. Вернуться в прошлое осознанно, шаг за шагом, и показать твоему мозгу, что эти воспоминания больше не опасны. Что их можно пережить заново. Что в них, помимо боли, есть кое-что ещё.

— Что? — спросила Агата.

Даниил посмотрел на неё долгим взглядом, и в уголках его губ промелькнула тень той самой улыбки, которую она помнила с их первой встречи.

— Мы.

Он развязал бечёвку и открыл коробку. Внутри, аккуратно разложенные по тканевым мешочкам, лежали предметы. На первый взгляд — случайный хлам, барахло, которое другой давно бы выбросил. Но Агата сразу узнала их, один за другим, и сердце пропустило удар.

— Ты хранил это? — прошептала она. — Всё это время?

— Я же говорил. Я ждал тебя год и три месяца. — Он пожал плечами, будто это ничего не значило. — Не мог же я сидеть без дела.

Первым из коробки он достал маленький бумажный пакетик. Простой, крафтовый, с пятном от масла на боку. Внутри что-то шуршало.

— Помнишь это?

Агата взяла пакетик в руки, повертела. Ей не нужно было нюхать, чтобы узнать.

— Кофе, — сказала она. — Из той кофейни на Пятницкой. Где бариста рисовал сердечки на пенке.

— «Кофе и Книги», — уточнил Даниил с ностальгической усмешкой. — Первое свидание. Ты опоздала на сорок минут.

— Потому что у меня сломался метроном для мацерации, и я не могла оставить лабораторию.

— Я ждал тебя на улице под дождём. Промок до нитки. Злился, но не уходил.

— Я помню, — Агата смотрела на смятый пакетик, и перед глазами вставала та октябрьская суббота: мокрая брусчатка, серое небо, запах свежемолотых зёрен, пробивающийся сквозь завесу дождя. — Ты заказал два капучино с корицей. И когда я наконец пришла, ты сказал…

— «Я бы ждал тебя и под ливнем, но лучше не проверяй», — закончил он за неё. — Мне казалось, это ужасно глупо звучало.

— Это звучало прекрасно, — тихо ответила Агата.

Она развязала пакетик и заглянула внутрь. Кофейные зёрна — старые, высохшие, давно потерявшие аромат, — лежали на дне, как крошечные окаменелости. Она поднесла пакетик к лицу и втянула воздух. Ничего. Но в памяти кофе был живым: горячим, пряным, с лёгкой горчинкой пережаренного арабика.

— Я не чувствую, — призналась она.

— Рано. Мы только начали. Закрой глаза.

Агата подчинилась. Её веки сомкнулись, и мир сузился до звуков: дыхание Даниила, шорох его свитера, далёкое пианино в динамиках.

— Сейчас я буду говорить, а ты — вспоминать. Не старайся почувствовать запах специально. Просто представь себе ту субботу. Дождь. Мокрый асфальт. Ты бежишь по Пятницкой, опаздываешь, каблуки скользят. Вбегаешь в кофейню — и тебя ударяет запах.

Голос у него был низкий, успокаивающий. Агата слушала и проваливалась в прошлое, как в тёплую воду.

— Кофе, — продолжил Даниил. — Свежемолотый. Не тот, что в банках, а настоящий — с кислинкой, с шоколадными нотами. И корица. Сладкая, чуть жгучая. И мокрые пальто посетителей, и пар от эспрессо-машины, и что-то ещё… что-то цветочное — духи бариста.

— Жасмин, — прошептала Агата, не открывая глаз. — У неё были жасминовые духи. Слишком сладкие.

— Верно. И ты сидишь напротив меня, и я смотрю на твои мокрые волосы, и думаю: «Господи, какая же она красивая». А ты берёшь чашку, делаешь глоток и говоришь…

— «Кофе отвратительный», — Агата улыбнулась, не открывая глаз. — И ты смеёшься.

— А потом мы уходим, и дождь наконец кончается. И на улице пахнет мокрой листвой и дымом из пекарни. И ты берёшь меня под руку. Вот так.

Он коснулся её локтя — легко, почти невесомо, но этого прикосновения хватило, чтобы по телу пробежала дрожь. Агата открыла глаза. В комнате ничего не изменилось: тот же стол, та же коробка, тот же торшер. Но что-то сдвинулось внутри неё. Не запах — пока нет. Но предчувствие запаха. Как если бы дверь, всегда запертая, вдруг приоткрылась на толщину волоса.

— Дальше, — сказала она хрипло. — Что ещё в коробке?

Даниил кивнул и достал следующий предмет: концертный билет. Потрёпанный, с выцветшими чернилами. «КЗ Чайковского. Пятнадцатое апреля 2019. Рахманинов. Концерт №2 для фортепиано с оркестром».

— Наше второе свидание, — Агата сразу узнала его. — Ты достал билеты через знакомых в филармонии.

— Через знакомого администратора, который был мне должен за консультацию по мигреням. Ты надела зелёное платье.

— Терпеть его не могла, но больше было нечего.

— Оно было прекрасным, — возразил Даниил. — И ты сидела в кресле, закрыв глаза, и слушала адажио, и по твоим щекам текли слёзы. Я тогда испугался — думал, что-то не так. А ты сказала…

— «Этот звук пахнет мёдом и печалью», — процитировала Агата. — Я помню. Ты удивился. Сказал, что у меня синестезия.

— А ты ответила, что у каждого парфюмера синестезия — профессиональная деформация.

Они замолчали, глядя на билет, который лежал на столе между ними, словно артефакт из другой жизни. И в этой тишине, под негромкое пианино, прошлое дышало совсем рядом. Не запахами — но образами, звуками, тактильными ощущениями: колючее шерстяное платье, нагретый бархат кресла, прикосновение его пальцев к её запястью. Воспоминания были такими яркими, что настоящее на мгновение померкло.

Следом из коробки появились старая фотография — они на ВДНХ, смешные и молодые, — и засохший цветок липы, и крошечный стеклянный флакончик с обломанной пробкой.

— Что здесь было? — спросила Агата, вертя флакончик в пальцах.

— Твой первый экземпляр «Objet trouvé», — сказал Даниил, и голос его дрогнул. — Ты дала мне его за месяц до свадьбы. Сказала: «Это пробник. Носи и думай обо мне». Я носил. Каждый день. Пока он не кончился.

«Objet trouvé». Мандарин, морская соль, кожа. Аромат, который она создала для их свадьбы и который разбился вместе с ними в кювете Садового кольца. Агата поднесла флакончик к лицу — разумеется, ничего, — и к её горлу подкатил ком.

— Ты хранил пустой флакон, — прошептала она.

— Это был единственный запах, который что-то значил.

Она посмотрела на Даниила — на его лицо, освещённое мягким светом торшера, на тени под глазами, на сжатые губы, — и вдруг поняла, что его одержимость терапией была не научным азартом. Она была тоской. Он так же отчаянно хотел вернуть ей обоняние, как она сама хотела снова ощутить мир. Не потому, что это доказало бы его теорию, а потому, что в её обонянии жила их любовь. И пока она не чувствует, они оба мертвы.

— Спасибо, — сказала она одними губами.

— За что?

— За то, что не выбросил.

Даниил ничего не ответил. Он взял из коробки следующий предмет — на этот раз маленькую стеклянную баночку с чем-то тёмным внутри. Мёд.

— Третье свидание, — сказал он, и в голосе проступила едва заметная улыбка. — Ты пригласила меня к себе и попыталась испечь медовик.

— И он получился как подошва, — Агата невольно рассмеялась. — Жёсткий, пригорелый. Ты ел и делал вид, что вкусно.

— Я не делал вид. Мне правда было вкусно. Потому что ты стояла у плиты с перепачканным мукой носом и боялась, что мне не понравится. И в этот момент я понял — я женюсь на тебе.