Анна де ля Жека – Держи жабу (страница 6)

 Завтра будет новый день.

 Завтра будет новый день.

 Завтра будет новый день.

 Я твержу это себе уже несколько часов. Фраза порядком приелась. Мы с ней успели выпить чай, сделать домашку, покрутиться на кресле, искупаться, лечь спать и… обе не заснули.

 Вот она – сидит у меня на плече. Потом на груди. Пытается задушить. Я поворачиваюсь на бок. Она спускается вниз и хватает меня за ноги. Я брыкаюсь. Она щекочется. Я прячусь под одеяло – она печёт. Сбрасываю одеяло – она морозит. Я направо – она слева. Я налево – она справа. Закрываю уши – лезет в нос. Дышать тяжело. Глупый пульс мог бы быть хотя бы чутка помедленнее.

 Какая бестолковая ночь. Темнота без сна бессмысленна.

 А завтра будет новый бессмысленный день.

Сон Балбеса

 Балбес давным-давно спал. Девушки переживают всякие глупости тяжелее парней – это ни для кого не секрет. Пока Цапля крутилась в кровати, как курица в кастрюле, он спал. Ей было бы обидно это узнать, так что будьте так добры – не рассказывайте ей. Это будет наш секрет.

 У меня много секретов. Некоторые из них мне великодушно подарили. Некоторые я обнаружила на дне луж, во дворах и в кустах. А некоторые – мои собственные, неизвестные никому, сокровенные…

 Да… Сколько тайн, сколько загадок! Я держу их, но не в лапах, а в укромном месте, по соседству с желудком и сердцем, потому что так надёжнее. Чудное место такое: холодное, но тёплое; тёмное, но светлое. Не помню, как называется, но люди ещё спорят, есть оно или нет, и если есть, то куда девается после смерти.

 Балбес спал. Простим его за это. Нет, он не циничная свинья, не чёрствый сухарь и не камень – без разницы, с лицом или без. Он всего-то уставший парень с уравновешенной нервной системой. Убедительная просьба: не завидовать.

 Он спал не потому, что ему было всё равно на Цаплю. Нет. Ему было скорее всё равно на себя – его рацион, мягко говоря, был ужасен. Дрянь он ел чаще, чем еду. Без шуток, я в замешательстве, как его до сих пор не постиг гастрит.

 Так вот. Ему было не всё равно, но он устал. Не сомневайтесь, он искренне хотел бы решить проблему прямо сейчас, но не мог, поэтому спал – делал всё возможное в сложившейся ситуации. Завтра будет новый день. Завтра он решит проблему. А сейчас он спит.

 Но не совсем спокойно. Думаю, эта деталь должна сделать его вину чуточку мягче? Балбес тоже немножко страдал. Так ведь лучше? Так – честно?

 Да. Балбеса мучили ночные кошмары так же, как Цаплю мучили дневные мысли. Она не могла уснуть, так как нужно было отбиваться от тоски и тревоги. На него нападали во сне: в тот самый момент, когда человек абсолютно беззащитен. Во сне он не мог бежать, не мог сопротивляться. Он был слаб.

 Он вечно смотрел, как смеются над его зимой, любил её и молчал, неподвижно, не в силах заступиться. Он растерянно смотрел, как Цапля плачет, но не искал книжного вора. Он равнодушно позволял бусинкам навсегда затеряться в щелях паркета. Он ничего не мог сделать и потому был жалок. Жалок, труслив и слаб.

 Сны были правдоподобны. Это было мучительно. Иногда он говорил во сне, иногда ругался и даже рычал; смеялся, плакал, дёргался и сжимал челюсти. Его мускулы напрягались в реальности, потому что во сне изнывали парализованные нервы.

 Сегодня ему снилась она. Вот она – плачет. Сначала тут, потом там. Сначала рядовой шут забрал у неё книжку. Балбес не помог ей – и она плачет. Тяжело так. Молча.

 Потом она падает и подворачивает ногу. Он не может её поднять, так как не может даже шелохнуться. Ей больно. Она плачет. Он не может ей помочь. Он слабак.

 И вот опять – она. Стоит одна посреди болота. Шаг вправо, шаг влево – не может ступить: утонет. Только маленький островок под правой ногой безопасен. Крошечный шаг. Всего шаг.

 Появляются коршуны. Они кровожадны и глумливы, им нравится страх и отчаяние, они питаются ненавистью и питают ею землю вокруг. Болото кишит чёрными коршунами. Мутные воды кишат ненавистью.

 Стая бросается к ней, чтобы сбить её с ног. Она качается, силится удержаться. Потом зовёт – слабая мольба. Так просят о помощи раненые кошки: шёпотом, не настаивая. Больше глазами, чем ртом.

 Душа его рвётся к ней, но тело замерло: не слушается, будь оно проклято. Давай! Ну, давай! Ты ей нужен. Они заклюют её, забьют, разорвут в клочья! Она утонет, умрет, исчезнет! Давай! Ну же! Беги к ней! Балбес, ну что ты за слабак в самом деле? Это же твой сон. Твой! Не ты принадлежишь сну, а он принадлежит тебе!

 Спаси её!

 Балбес не может двинуться с места. Он кричит. Цапля не слышит, потому что это происходит уже наяву.

 Балбес просыпается. Наступило утро. Но ещё слишком раннее. До будильника часа два, за окном кромешная темнота. Отопление ещё не дали, так что стопы коченеют без одеяла.

 Он укрывается посильнее, ложится на спину и засыпает. Зря.

 Сон продолжается. Он мог её спасти, если бы только решился проснуться. Мог всё остановить, если бы не закрыл глаза. Но Балбес опять спал и опять стоял на месте, закованный в тревожные цепи. А Цапля тонула в болоте – коршуны сбили её с ног.

 Проснувшись, его тело ещё несколько мгновений лежало оцепеневшее, будто околдованное. Теперь Балбес не мог шевелиться взаправду и судорожно хватал ртом воздух, словно тонет он сам.

 Да, этой ночью тревога и одышка добрались до обоих. Признаться честно, я всегда презирала четверг в той же степени, в какой благоговею перед средой. Несчастливые это дни. Коварные.

Почему четверги никто не любит?

 Попробуйте до утра барахтаться в постели, как утопающий, отгонять слова – этих надоедливых мух – и бороться с равным противником – самим собой. Если шансы одинаковы, то бой вечен или длится до тех пор, пока оба не слягут ничком.

 Сон сморил и смирил – и меня, и слова, и сердце.

 Спасибо ему за эту милость, о отважный рыцарь! Только вот он слегка припозднился: в пять часов прибежало утро, и заснуть теперь было равносильно насилию.

 В семь утра зазвенел будильник, и мне невыносимо захотелось засунуть голову в песок. Он раздавался не в комнате, а прямо в голове, бил по мозжечку, как горилла в гонг. От недосыпа всегда становишься немножко обезьяной: вроде всё ещё разумный, но уже малость зверь.

 Зубы чистили себя сами. Расчёска попыталась справиться с копной волос, с этими лохматыми лианами, свисающими от головы до поясницы, но в итоге сдалась без боя: у неё не было ни малейшего шанса одолеть эти дикие заросли.

 Через несколько томительных минут на плечах расположились две косички. Идут ли они мне? Не колышет.

 Я знаю одну универсальную штуку, которая к лицу не только мне, но и всем остальным. Безоговорочно. Это здоровый и крепкий сон, желательно ночной и восьмичасовой.

 В коробке с резинками для волос такого не нашлось. Так какая к чёрту разница, какая причёска увенчает проклятый недосып?

 Завтрак, как обычно, покоится на столе. Родителей за столом, как обычно, нет. Они много работают: упорные карьеристы, отпетые трудоголики, целеустремлённые умы и всё такое. Мы редко едим вместе, но они всегда оставляют тарелку для меня, за что им большое спасибо.

 Но за месяц я отвыкла есть в одиночестве.

 Пусто без жабы. Тоскливо без Среды в четверг.

 Не люблю четверги. Они мне никогда не нравились. Закон подлости ли, ирония ли судьбы, но каждый год, в каждом классе самое дурацкое расписание выпадает непременно на четверг. Разумеется, так их не только любить перестанешь, но и невольно станешь воспринимать как нечто отвратительное.

 Участь изгоя могла достаться любому другому дню недели – понедельнику или вторнику там, например. Понедельник никто не любит, потому что это первый рабочий день после выходных, но люди встречают этот день отдохнувшими, полными сил, свежими, так что нелюбовь к нему явно утрирована и лукава.

 Вторник, напротив, всем нравится: одним в степени восторга, другим на уровне принятия. Так или иначе, второй день недели обходится без негатива.

 Четвергу не посчастливилось затесаться между средой и пятницей. Первая – середина недели, вторая – её конец. Слева – жабы, справа – выходные. А тут ещё и с расписанием не подфартило.

 Да, несчастный четверг! Как же ему не повезло…

Не подходящая среда

 В семь утра зазвонил будильник. Балбес встал, потянулся, заткнул орущую железяку и отправился прямиком на кухню. За столом уселись он, мама и я. Ладно… если честно, я сижу прямо на столе. А что вы фукаете? Со стула мне ничего не видно.

 Мама у Балбеса красивая, спокойная и добрая – напоминает мне родной пруд и кувшинки. Помню, как они мирно покачивались на ветру: такие же зелёные, как её глаза. Ещё они похожи на кислые яблочки. И на раннюю весеннюю зелень. И ещё на… что-то такое… оно ещё прыгает… зверушка какая-то… Нет, не вспомню. Совсем запамятовала.

 Вы уж простите мне мои провалы. Я помню так много по-настоящему важных вещей, что не всегда остаётся место для всяких мелочей. Я имею в виду слова. Не хочу хвастаться, но мои запасы этих связок букв весьма впечатляют, но иногда нужная никак не хочет находиться, и тогда ищи, свищи, да хоть пищи – нет её и всё тут.

 У Балбеса вот, кстати, тоже связка потерялась, только не букв, а ключей. Он не пищит: ищет молча. Зато нервничает ужасно. Боится опоздать. Почему? Цапля что, утонет там без него, как в том сне? Какой наивный парень. К тому же безнадёжный романтик и фантазёр. Очнись, приятель! Школа не болото, дети не коршуны, а Цапля – не птица, а девочка, и, кстати, имя у неё совсем другое. Мы оба знаем это имя, но ты перед ним дрожишь, как камыш, и поэтому я тоже его не называю. Разве что когда точно никто не слышит, тихо-тихо так шепчу, как мышь…