Анна де ля Жека – Держи жабу (страница 5)

 Меня вдруг охватила паника: язык немеет, руки тоже. Но голова, как под гипнозом, кивнула.

– Тогда вперёд! Кофе, чай, блинчик? Выбирай, я тебя угощу.

 Хочу спрятаться, но некуда. Я и без угощений сгораю от смущения. Но раз уж предложил – будь добр, настой из ромашки и мяты.

– Ничего не надо, – язык не хочет слушаться.

 Уйди, чтобы я смогла убежать.

– Тогда блинчик и какао. Среда голодная, имей совесть.

 Желудок предательски заурчал. Голова кружится. Ладно, сегодня ты победил, но только потому, что выбор встал между тобой и голодным обмороком в парке.

 Он прав: Среда голодная. Полюбила она меня или нет, но я-то её люблю…

 И вот, мы сидим на лавочке: Балбес, Среда и Цапля. Едим блинчики, пьём какао с маршмеллоу и молчим. Болтает тут только моя нога. Или скорее трясётся… от нервов…

 Обед оплатил он. Это отвратительно, но справедливо. В конце концов, он победитель, и зелёный трофей достанется ему. Имеет он право утешить проигравшего соперника ужином? Да. Это унизительно, но у меня не хватило сил отвертеться. Клянусь, если бы не анемия, я бы так просто не сдалась. Я бы боролась до конца. Что ж, будет уроком. В следующий раз я буду готова к бою. С этого дня буду есть только мясо.

 Это неправда. Я так не смогу. Но ворчание всегда утешает.

 Молчать вместе с милым Балбесом не так страшно, как говорить. Он перестал пугать меня излишним вниманием, и пульс опустился примерно до девяносто пяти, а Балбес опустился до… до Балбеса. Это всего лишь он. Только милый. Всё нормально.

 Блинчик очень вкусный. В нём ветчина, сыр и грибы. Услышав последнее слово, он состроил брезгливую рожицу. Кажется, ему не нравятся грибы. Теперь мне известно его слабое место: как чеснок у вампиров.

 За двадцать минут я достаточно освоилась, чтобы уйти в свои мысли. Даже сделала мысленную заметку-напоминание: добавить этот день в список наших дружеских дел. Тревога отступила, нога успокоилась. Мы, наверное, друзья. Своеобразные, но всё же друзья. Всё нормально.

 Как назло, именно в этот момент он спрашивает:

– Что ты любишь?

 От слова на букву «л» я опять смутилась и обратилась в одну сплошную панику. Ну вот опять. Так хорошо молчали.

– Что?

 После сегодняшнего дня он точно решит, что я дура. Я вот уже так решила.

– Что ты любишь? Какие фильмы, книги, музыку, еду? Что ты любишь?

 Я собираю все силы, что у меня есть, чтобы прогнать наваждение и возвращаю кое-какую долю самообладания. Это просто Балбес. Мой друг Балбес. Всё хорошо, мы просто непринуждённо болтаем. А это просто слово на «л». Что я люблю?

– Я люблю добрые фильмы и фильмы со смыслом, но редко нахожу что-то по-настоящему стоящее. Книги люблю больше. Нравится классическая литература и современная проза. Музыка… Постой, тебе правда интересно? С чего вдруг?

 Я поворачиваюсь и с ужасом узнаю, что всё это время он пристально смотрел на меня. Щёки зарделись.

– Мне всегда было интересно, Цапля.

Да что это за среда такая?

– Ты опять шутишь?

 Конечно, он опять шутит. За сегодня это уже надоело. Он меня раздражает.

– Откуда столько недоверия? – спросил самый большой в школе шут.

 Простите, тут Король клоунов интересуется, почему же я ему не верю? Почему? Даже не знаю. Может, потому что я Цапля, а ты Балбес?

– Ты всегда шутишь, – бросаю ему лаконичное и язвительное объяснение.

 Когда он не кривляется, его лицо невозможно разгадать. Совершенно бесполезно. Мимика кое-как выдаёт эмоции, мысли и планы, скупо так, да и не всегда точно, но всё же подкидывает шансы на понимание. Без неё его лицо стало голым. Лицо – без ничего. Пустой лист. Камень, но теперь без лица. Знаю, со всеми людьми так, но сейчас речь о конкретном индивидууме.

 Камень говорит:

– Я не всегда шучу и бываю не только весёлым, но и… в общем, разным. Просто ты меня замечаешь только таким.

 Он изображает гримасу: натянутая улыбка, кривая-косая, чересчур широкая и фальшивая – без глаз. Пальцы тянут щёки, чтобы те разошлись и пропустили зубы вперёд. Сплошные зубы. Какао вдруг стало горчить. Это я его огорчила: на душу лёг тяжкий груз.

– Неправда.

 Это не точно. Я себя плохо знаю.

– Правда.

 А вдруг он прав? Я сухарик?..

– Я не замечаю, потому что это происходит не при мне, – оправдания лезут наружу.

 Спасаются, крысы. Видят – корабль тонет.

– Цапля… Если не подхожу к тебе – ты не подходишь сама. Если бы я не шутил, мы бы вообще не разговаривали. Ты бы не обращала на меня внимания так же, как на всех остальных. Ты же не общаешься ни с кем.

 Он прав. Правда острая, как и его клыки.

– Что с тобой? Тебе неинтересно? Ты заклятый интроверт? – тон смягчается. Упрёк превращается в уговор, мол, давай, признайся, тебе просто нравится высокомерно стоять в стороне.

 Нет, всё не так.

– Я просто боюсь.

 На самом деле не просто, а ужасно. Я ужасно боюсь. Сердце бьётся так сильно. Иронично: я же такая слабая.

– Чего?

 Чего я боюсь? Я боюсь быть лишней, боюсь навязываться, боюсь быть помехой. Я боюсь, что, если покажу улыбку – её загрызут. Боюсь, что, если протяну руку – в неё плюнут. Я боюсь ошибиться и назвать другом предателя. Боюсь обрести и потерять. Быть одиноким, не зная дружбы – терпимо, но одиночество после дружбы – невыносимо. Было и не стало, попробовал – и исчезло. Дали и отняли. Я боюсь потерять то, чего нет, потому что это уже случалось. Мне страшно пострадать снова, страшно открыться и стать уязвимой. Мне безумно страшно.

 Слова кружатся, летают, но беспорядочно. Не как птицы, а как перья, что остались от них после охоты. Но не плавно, нет. Охота не летняя – осенняя.

 И что за зверюга караулит пташку в грозу?

– Боже мой, прости, я не хотел. Ты чего? Эй, эй… перестань.

 Что я должна перестать делать?

– Я не хотел, чтобы ты плакала.

 Ах вот оно что. Я плачу.

 Отвратительно. Теперь я не только дура, но и нытик.

 Соберись! Да, он сейчас надавил на больное место. Ударил под дых, прямо в солнечное сплетение. И вот оно, пожалуйста, тут как тут: солнечное затмение. Ерунда. Это ерунда. Обычный пустяк, глупая мелочь. Всё временно. Не видно солнца? Ищи луну. Ты терпела годами, что ж, сейчас – дала слабину. Так и быть, прощается. Теперь хватит. Наплакалась? Тогда соберись, тряпка, и борись.

 А с кем бороться-то? С собой или с ним?

 Нет. Бежать.

 И я побежала.

– Подожди! Я правда не хотел…

 Он побежал за мной, но, наверное, решил, что это выглядит подозрительно со стороны, и вскоре остановился. Самая короткая в истории погоня.

 Это правда было бы странно. Я плачу, он меня догоняет. Какая-то мыльная опера или документалка про маньяка наяву.

 Я подошла достаточно близко, чтобы обжечься, но не слишком, чтобы сгореть. Думаю, смогу восстановиться, как птица феникс: из пепла и крови возрождается воин.

 Завтра всё наладится. Это я про пульс, вновь достигший ста сорока ударов. Бег явно не на пользу сердцу.

 Всё остальное не имеет и крупицы смысла. Чувства? Абстрактны. Мысли? Переменчивы.