Анна де ля Жека – Держи жабу (страница 2)

 И жаба меня очаровала. Потянуло на всякие глупости.

 Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться: за мной никто не наблюдает. За забором с рёвом проезжают машины, дышат, тяжело пыхтя, выхлопными газами, как курильщики дымом. В кленовых ветках резвится стайка воробушков. В траве копошится голубь. Облака причёсывают кудряшки.

 Итак, в результате проверки шпионов не обнаружено, периметр чист. Можно продолжить разговор с жабой.

– Послушай. Знаю, что ожидать от тебя ответа глупо, но… если ты посидишь здесь ещё два урока, можем пойти домой вместе. Там есть холодильник, а в нём – ещё сыр.

 Моя собеседница принимает задумчивый вид. С недоверчивым вопросом смотрят на меня её глаза. Жаба словно изучает меня. Если бы она могла, то препарировала бы на уроке биологии вместо лягушки. В случае достоверности теории о параллельных вселенных, такая практика наверняка существует. Пару десятков мучительных секунд жаба взвешивала меня на весах, измеряла сантиметровой лентой, пробовала на вкус. Она высчитывала по изгибу бровей и отношению всех черт лица между собой ответ на вопрос: что я за человек. Кто ты? Что ты? Крайне рассудительная жаба.

 Или мне просто пора отдохнуть.

 Я вдруг рассмеялась.

– Всё! Схожу с ума. Говорю с жабой, зову её в гости на сыр. Вот до чего доводит дружба с Балбесом.

 Всё смеюсь и смеюсь. Он не смог, а жаба смогла.

– Ква!

 Жаба коротким, прытким прыжком перемещается ко мне на ладонь.

 Пристальный взгляд в глаза. Затем – повтор:

– Ква!

 Что это значит?

– Что ты хочешь сказать?

– Ква!

 Боюсь даже предположить.

– Ты… согласна?

– Ква.

 На этот раз ответ звучит отчётливо и непоколебимо. С точкой. По-моему, жаба даже легонько кивнула.

– Тогда договорились. Дождёшься – будет тебе дом, сыр и имя.

 И всё, что я смогу предложить.

 Я аккуратно опускаю жабу на скамью и спешу вернуться в класс: пробегаю семь ступеней пятками, десять носками. Затем – коридор вперемешку.

 Опоздание: ровно минута. Корица злится. Балбес уже что-то натворил, свет из-за поваленных на провода веток отключился, пара человек опоздала – в том числе я.

 И ведь так некстати! Сегодня, между прочим, новая и неожиданно ироничная тема: класс «Земноводные, или амфибии».

Беседы с жабой

– В тот день его нос был красным дважды.

 Жаба внимательно слушала.

 Мы расположились на кровати в ворохе подушек, одеял, пледов и мягких игрушек. Получилось плюшевое тёплое гнёздышко. Гирлянда освещала комнату голубоватым светом. Мы пили чай, но вместо печенья хрустели слова.

 Так проходил выходной с жабой. Она с удовольствием вкушала мои рассказы и бутерброды, но бутерброды, пожалуй, с большим энтузиазмом. Она не перебивала и уже поэтому была отличной слушательницей.

 Так начинался третий рассказ о Балбесе. О нём мы заговорили совершенно случайно. Слова зацепились за него, выуживая из памяти воспоминания о школе, и любопытное недоумение на лице жабы вынудило меня выудить и его. Я не собиралась ей рассказывать о нём, но она на редкость убедительна в своих доводах. Вот я и выбрала три истории – как мне казалось, наобум.

 Но я ошиблась и начала с самого начала.

 Первая история была о нашей первой встрече. Это было солнечное утро первоклассного дня.

 Первый класс… Ужасный день…

 Нас посадили вместе, но рассадили к середине того же дня: Балбес рисовал каракули на полях у меня в тетради, на что я ответила ему сломанной ручкой. Синей, разумеется. Ой, то есть которой пишут. Короче, это была ручка с чернилами, не с пальцами.

 Учиться бок о бок у нас не получалось. Он не мог усидеть на месте, как юла или блохастый пёс. К тому же строил козни, рожи и рожки. Одним словом – мешал. Мы вполне могли подраться в первый же день знакомства, в первый же учебный день, но классный руководитель вовремя вмешался и разлучил нас. Дело закончилось двумя вредными языками навыкат и обменом прозвищами:

– Цапля!

– Балбес!

 И всё же, почему Цапля?

 Вторая история была о книжном воришке. Только это была не светловолосая кареглазка Лизель, подруга Зусака, а рыжий голубоглазый Антошка, дружок Балбеса. И нос у него был как картошка. Может быть, его он тоже украл ¹?

 Антошка был частью его свиты. Клоунской свиты. В тот раз шут ослушался короля, не дождался приказа, пошутил своевольно, проявил эгоизм. Розыгрыш заключался в том, чтобы украсть и спрятать мою книгу, а потом хихикать, наблюдая за тщетными поисками. Очень остроумно. Очень смешно.

 Эта дурацкая шутка пришла ему в голову в самый скверный день того паршивого года. Началось всё с того, что дедушка заболел. Целый год к нему медленно подступала смерть.

 Это были месяцы мучений и непроглядного уныния. Смерть была всюду, но в нём – нет. Ещё нет. Она издевалась. Бродила рядом – и не касалась. Звала – и не забирала. Запугивала – и обнадёживала. Ей нравилось быть рядом, душить тревогой – такое дьявольское удовольствие садиста.

 Дедушка был пожарным и много кого спас от смерти. Он был добр, хотя ворчлив, молчалив, хотя ему было что рассказать. Он любил футбол, хотя команда, за которую он болел, редко выигрывала. На самом деле дедушка сам был великолепным игроком, так что кузнечики на экране и в подмётки ему не годились. Он бы мог стать профессиональным футболистом и уже почти им стал, когда семья попросила его вернуться в родные края. И он вернулся домой. Когда он ушёл, ему было шестнадцать лет. Он был мальчишкой, почти вот таким же, как Балбес.

 Но домой приехал не мальчик. Домой вернулся мужчина, двадцать с хвостиком и сединой. Он не стал футболистом, но был чемпионом. Он был победителем и героем. Мой дедушка был ветераном Великой Отечественной войны.

 В каком-то смысле, он и смерть давно шагали рядом. Но теперь она пришла с конкретной целью: забрать его с собой. В человеке, который тушил пожары, медленно потухала жизнь. Того, кто выжил на войне, настигла старость.

 Смерть добралась до дедушки за три дня до случившегося. Этот роковой день был похоронным. Я не смогла его проводить – из-за яблочного пирога. Его нужно было испечь, чтобы в табеле напротив слова «технология» стояла цифра «5».

 И пирог получил оценку: хотя выглядел он отвратительно, учительнице пришёлся по вкусу. Наверное, потому что она сама не вышла характером, но внешне была ничего. Пирог её дополнял.

 Мне было жаль, что дедушка не попробует мой пирог, но надеюсь, что у него там, на небе, есть вещи и повкуснее.

 После было ещё несколько уроков. Какие точно – не помню. Скорее всего, дурацкие, вроде географии. Терпеть не могу выходить к карте, она меня пугает.

 И наконец наступила та самая, злополучная перемена. Что изменилось? Пропала книга. Любимая книга.

 Тогда моя психика замерла в сухом ступоре. Шок парализовал нервы. Натянутые до предела, они удерживали слёзы в глазах.

 Иногда такое случается при сильных потрясениях. Горе уже случилось, но ещё не с тобой. Оно топчется вокруг да около, как сама смерть. Но горе не дразнит, не убегает. Наоборот – оно караулит и ждёт, пока его впустят. Осознанно или нет, человек часто запирается от горя. Но оно – надоедливый гость. Ты закрываешь дверь, оно лезет в окно. Ты пытаешься сбежать – оно бежит за тобой.

 Горе есть горе: громкое или тихое, внутри или рядом – оно с тобой. Оно – твоё.

 Оно ждёт.

 И моё дождалось.

 Скорбная новость не была оплакана в срок, она стала частью меня: грузом плеч, гирей рук. Сердце замерло. Душа оцепенела.

 И вот. Пропажа, потеря, утрата. Ещё одна.

 Как это нелепо.

 Это слёзы.

 Совсем не о книге, но обо всём и даже больше – о дедушке.

 Балбес увидел меня в этот момент сверхчувствительного переживания ерунды, и пусть не понял причины этих слёз, не понял их самих, но он их заметил и принял:

– Что случилось?

– Книжка… Нет… Её… Нет…

 И его нет.