Я хватаю чемодан и тащу его в фойе. Оплачиваю счет и прошу, чтобы мою машину отогнали на стоянку в переулок, ведущий к пляжу.
— Надеюсь, вам у нас понравилось, мадам, — говорит администраторша. — Будьте осторожны — приближается шторм.
— Шторм?
— Да, мадам. Сегодня утром объявили штормовое предупреждение.
Я смотрю в окно на чистое синее небо.
— Пока вроде бы ничто не предвещает, — говорю администраторше. — Успею искупаться напоследок.
— Как скажете, мадам. Хотите оставить чемодан в нашей камере хранения?
— Нет, спасибо, я закину его в машину.
«Порше» уже ждет меня в переулке, рядом с отелем. Положив чемодан в багажник, я закидываю на плечо пляжную сумку и шагаю на пляж. По дороге заворачиваю в супермаркет на углу, чтобы купить корзинку земляники.
На пляже полно народу — даже удивительно, сколько тут людей, если учесть, что сегодня утро понедельника.
Я очень тщательно выбираю себе местечко. Устраиваюсь на шезлонге и надеваю солнечные очки. Очень хочу ее увидеть. Хочу быть рядом.
Девочка с золотисто-рыжими локонами и молочно-белой кожей не слишком похожа на мою дочь — по крайней мере, так кажется поначалу. Она старше, чем была Аврелия, но, несмотря на это, у них есть схожие черты. То, как она склоняет голову набок и опускает подбородок, если что-то захватывает ее внимание. Нижняя губа, похожая на лепесток. Форма ушей. Расставленные локотки при ходьбе. Озабоченный вид, как у хлопотливой домохозяйки, — нет времени прохлаждаться, столько нужно успеть…
Я достаю из сумки корзинку с земляникой. Любимое лакомство Аврелии. Ставлю корзинку на лежак и выбираю самую большую и сочную ягоду. Протягиваю ее на открытой ладони, а указательный палец второй руки прижимаю к губам — тс-с-с, это секрет! Но никто на нас не смотрит — большинство загорающих лежат с закрытыми глазами, а рыжая тетка уткнулась в телефон — свайпит и скроллит без устали. Девочка с золотисто-рыжими локонами делает шаг ко мне, не сводя глаз с земляники. Я улыбаюсь, и она подходит ближе. Наконец она набирается смелости и хватает ягоду с моей ладони. А потом, увидев корзинку, берет еще и еще. Набивает полный ротик, так что сок течет у нее по подбородку. Ей, наверное, два с половиной, максимум три, но она уже знает толк в воровстве.
— Иди сюда, земляничная девочка, — смеюсь я, доставая салфетку, чтобы стереть улики с ее мордочки, и у меня замирает сердце. У нее глаза разного цвета. Два драгоценных камешка — золотисто-карий и зеленоватый, оттенка морской волны на мелководье.
Перед моим мысленным взором возникает лицо Аврелии, реальное до боли. Блестящий шоколадно-коричневый цвет радужной оболочки разбавлен голубым пятнышком. Как лужица среди камней.
Ошеломительное открытие. Это знак.
Через полчаса рыжая тетка, валявшаяся на лежаке, садится. Лицо и плечи у нее приобрели болезненный оранжево-розовый оттенок. «Спеклась, мумия», — злорадствую я.
И поворачиваюсь к Земляничке. Она все больше и больше становится похожа на Аврелию. Если прищуриться, почти можно поверить в то, что это моя дочь. Она прекрасна, изумительна, и никто больше этого не замечает. Сотни уникальных мгновений, которые стоит запечатлеть, — вот она улыбается, хмурится, восклицает от удивления, — мелькают во времени, как свадебные букеты, а ловлю их только я. Мне хочется закричать Спекшейся Мумии: «Оторвись от своего кофе, женщина! Посмотри, что ты упускаешь!» Но я этого не делаю. Я рада, что Земляничка принадлежит только мне.
Мы играем в «ку-ку», закрывая лицо ладонями. Она собирает мне в подарок круглые камешки. Я нахожу на дне сумки старые квитанции, она рисует на обороте каляки-маляки и отдает их мне, как любовные послания. Я наблюдаю за Спекшейся Мумией, которая опрокидывает одну чашку кофе за другой, словно рюмки текилы. За все время она лишь пару раз покосилась в сторону дочери.
Уже пора обедать, и Спекшаяся Мумия начинает нервничать. Сплетает и расплетает пальцы, дрыгает ногой, хватает телефон и названивает кому-то, но ей не отвечают. Ругаясь себе под нос, она смотрит на океан, потом, похоже, принимает какое-то решение. Кладет телефон на лежак, суетливо забрасывает пожитки в пляжную сумку, что-то орет по-французски детям, сдувая рыжие кудряшки, падающие на глаза.
Один за другим четверо мальчишек с недовольным видом вылезают из воды.
Я не двигаюсь, но внутри у меня бушует паника. Оглядываюсь в поисках Землянички, но ее нигде нет. Я не хочу с ней расставаться.
Спекшаяся Мумия пребывает в ажитации. Она хватает сумку, закидывает ее на плечо и устремляется к набережной, прижимая к уху телефон. По пути она рявкает несколько грозно звучащих слов в сторону своих отпрысков, но Земляничкиным братьям, взбудораженным купанием, наплевать — они скачут между лежаками, толкают отдыхающих, визжат, пререкаются и норовят поставить друг другу подножку.
Я по-прежнему нигде не вижу Земляничку. Сажусь на шезлонге. Где она? А потом я вдруг слышу хихиканье, и что-то касается моей ноги. Соскользнув с шезлонга, я встаю на четвереньки, заглядываю под него. Вот она. Свернулась в клубочек. На очаровательном личике — озорная улыбка.
— Эй, обезьянка, — шепчу я. — Тебе пора. Они так уйдут без тебя.
Земляничка прижимает пальчик к губам: тс-с-с!
— Вылезай, — ласково прошу я. Перевожу взгляд с девочки на ее быстро удаляющуюся мамашу и обратно. Я знаю, что нужно окликнуть рыжую тетку: «Эй! Стойте! Вы кое-что забыли!» — но слова застревают у меня в горле. — Вылезай, — повторяю я, вытирая слезы. Протягиваю к ней руку, но Земляничка мотает головой и опять прижимает пальчик к губам: тс-с-с-с…
И на этот раз я повторяю ее движение, как отражение в зеркале.
Холодный порыв ветра вдруг раздувает мои волосы — я с удивлением выглядываю из-под бело-голубого полосатого тента и вижу клубящийся в небе багровый массив грозовых туч. Откуда они взялись? Вокруг меня другие люди тоже ошарашенно смотрят в небо.
Земляничка выползает из-под шезлонга.
Опять налетает ветер — с еще большей злостью. Несколько полотенец сдуло с лежаков. На террасе ресторана листы меню взвились со столиков и спланировали на настил.
Наступает короткое затишье — и шторм, как оркестр, постепенно разыгрываясь, начинает набирать силу. Океан выгибается и с ревом выдувает на берег пенистую волну. Словно по команде, раздается оглушительный раскат грома, и к оркестру присоединяется дождь — сначала отбивает легкий ритм вступления по тентам и зонтикам от солнца, потом его музыка становится громче и мощнее; наконец крупные капли исполняют грохочущую партию на всех поверхностях, превратив их в ударную секцию.
Земляничка кричит и протягивает ко мне руки.
Дождь хлещет потоками, обрушиваясь водопадами по краям тентов. Люди, только что безмятежно валявшиеся на лежаках, вскакивают и накрывают головы полотенцами. Обгоняя друг друга, петляя между белыми шезлонгами, они бегут в надежде спрятаться под крышей ресторана.
Прямо передо мной какая-то женщина заворачивает своего маленького сына в полотенце с головы до ног, подхватывает его на руки и со всех ног мчится прочь; только носик малыша виднеется под пушистым «капюшоном». Вслед за ними спешит семья — отец с матерью несут точно так же завернутых отпрысков. Один из малышей завывает, как сирена тревоги. Отец перехватывает мой взгляд и заговорщически улыбается — мол, ох уж эти детки, да?
Барабанная дробь дождя сменяется оглушительным грохотом, будто падают тяжелые предметы, — с неба сыплется град. Земляничка взвизгивает — кто-то толкнул ее на бегу.
— Maman![55] — кричит она.
Я даже не успеваю подумать — хватаю ее на руки и прижимаю к себе.
— Все хорошо, детка, — говорю я, обнимая ее еще крепче. — Я о тебе позабочусь.
Раскат грома ударяет прямо у нас над головами.
Я о тебе позабочусь…
Я наклоняюсь, чтобы подобрать полотенце, и набрасываю его на голову Землянички по примеру той женщины, укутавшей маленького сына.
Я о тебе позабочусь…
Земляничка тыкается носиком мне в плечо… а в следующую секунду у меня на руках уже опять моя девочка, моя Аврелия, и я бегу к машине, оставив за спиной праздничный торт и подарки на день ее рождения, а потом я оказываюсь в больничной палате, беспомощная и перепуганная. Я заново переживаю тот страшный, мучительный момент, когда ее глаза расширились от страха, потому что она потеряла надежду, потому что поняла, что мамочка ее не спасет. Я снова вижу, как она безвольно лежит на руках врача; много лет назад на моих руках точно так же безвольно лежала мама. Я вижу, как у моей девочки закатываются глаза, сереет кожа, и понимаю, что я ее подвела.
Больше не подведу.
— Все хорошо, милая, — говорю я, вдыхая нежный запах Аврелии. — Все будет хорошо. Мамочка здесь.
Я бегу к ресторану, разрывая плечами упругий поток ветра. В помещении нет места — оно битком набито мокрыми, гомонящими туристами. Я пытаюсь пробиться внутрь, но никто не может подвинуться. Тогда я бегу обратно.
У ступенек лестницы валяется потерянный кем-то лиловый зонт, и я подбираю его с земли. Передвинув Аврелию на бедро и обняв ее одной рукой, второй я открываю этот зонт и выставляю его перед нами, как щит от ветра.
Я бегу вверх по ступенькам, на набережную. Отвожу зонт в сторону и осматриваюсь на местности. Град прекратился, и дождь слегка утих, но вода бурными потоками льется по плитам, по сточным канавкам. Я ищу за пеленой дождя огни проезжающих машин и вздрагиваю, когда прямо перед нами ударяет молния, озаряя светом всю дорогу.
