Анна Даунз – Укромный уголок (страница 39)

Туристы с видимым облегчением заулыбались и загомонили:

— Ah, merci. Merci bien[48].

Белобородый взмахнул рукой:

— Moi, je m’appelle Guillaume, et voici…[49]

— ВАЛИТЕ ОТСЮДА НА ХРЕН! — вдруг оглушительно заорала Нина, рванувшись к туристам и потрясая сжатыми кулаками.

Группа шарахнулась назад, кто-то даже взвизгнул.

— Так, идемте скорей, — заторопилась Эмили, подгоняя французов, как перепуганное стадо, к подъездной дороге, ведущей к воротам.

Гийом на ходу бормотал извинения. Когда они оказались на достаточном расстоянии от Нины, чтобы та не услышала, Эмили сказала ему:

— Je suis désolée. Elle est… malade[50].

Туристы, заметно побледневшие, закивали и поспешно ретировались.

Глава тридцатая. Скотт

Со своего наблюдательного пункта на теннисном корте Скотт видел всю эту сцену в подробностях. Поначалу он даже не поверил своим глазам. Было столько шума — они с Аврелией вдвоем орали во всю глотку, она осыпала его ударами, которые не ослабевали — наоборот, становились все сильнее и яростнее. Скотт уже думал, эта беспощадная атака никогда не закончится. Но потом, слава богу, он увидел, как из гостиного дома вылетела Нина — конечно же, спешила ему на помощь. Он позвал жену по имени, тем самым отвлек Аврелию и в результате ухитрился ухватить ее наконец за цыплячьи запястья. Теперь можно было отдышаться и придумать разумное объяснение для жены, которая вот-вот добежит до них… Но чувство облегчения тотчас испарилось — Нина бежала в другом направлении.

А потом Скотт увидел людей за деревьями и похолодел. Кто это такие? Как они сюда попали? Он смотрел, как Нина по-спринтерски мчится к ним, пронзительно крича, как ее догоняет Эмили с полурастерянным-полуиспуганным выражением лица, и пришел к выводу, что лучше не вмешиваться — он все равно ничего не сможет сделать, надо просто подождать. Поэтому Скотт сгреб Аврелию в охапку и вместе с ней присел за кустами, мысленно призывая Нину образумиться, пока все не испортила. Он крепко сжал губы и постарался не шевелиться. Аврелия, к счастью, последовала его примеру — села рядышком на траву, прижав локти к подтянутым к подбородку коленям и накрыв ладошками голову. Он положил руку ей на спину.

Лишь когда заблудшее стадо туристов благополучно убралось восвояси, Скотт выпрямился и вышел из своего укрытия, подталкивая перед собой Аврелию. Он знал, что выглядит странно (чувствовал, как горят на лице красные полосы), но ничего не оставалось, как прикинуться идиотом — мол, какие царапины? Что-что? Футболка порвана? Кровь на губе? Да ну?

Однако Нина на него даже не обратила внимания — сразу ринулась к Аврелии, подхватила ее на руки, не останавливаясь, и устремилась к дому.

Эмили выглядела такой перепуганной, что Скотту сразу захотелось обнять ее и погладить по голове, но вместо этого он принялся на ходу сочинять глупую историю о том, как ему взбрело в голову продраться сквозь живую изгородь во время игры в прятки с дочерью.

— Только посмотри на меня, — вздыхал он. — Проклятые колючки. Они острее, чем я думал.

Можно было поспорить, что это звучит неубедительно, но у него уже не осталось сил придумать что-то еще. Он извинился и пошел в дом искать Нину.

На втором этаже в коридоре были слышны звуки диснеевского мультика — они доносились из-за двери в ванную, мешаясь с плеском и бульканьем. Скотт открыл дверь и обнаружил Аврелию, сидевшую в ванне, наполненной пеной. Рядом с ней на стуле стоял включенный айпад.

Нину он нашел в спальне. Ее точеный силуэт вырисовывался на фоне окна.

— Прости, — прошептала она, не оборачиваясь.

Скотт осторожно прикрыл за собой створку.

— Ничего, ты ведь не могла…

— Прекрати, — сказала Нина. Она кусала ногти, и каждый раз, когда ее зубы сжимались, раздавался тихий щелчок.

Скотт молча ждал.

Когда она наконец обернулась, ее лицо было пепельно-серым.

— Ты ей нравишься.

— Что?..

— Ты нравишься Эмили. — Голос у жены был ровный, взгляд — ледяной. — Можешь переспать с ней, если хочешь. Если это поможет.

В открытое окно влетел ветер, взметнул занавески, и на мгновение показалось, что Нина исчезла без следа в тумане.

Скотт ничего не сказал. Дрожь охватила все его тело. Он представил себя Орфеем, выходящим из царства мертвых. Орфеем, который обернулся лишь для того, чтобы увидеть, как Эвридика, замерцав, рассеивается в воздухе, как пыль на ветру.

Я сижу одна в неизменном полумраке-полусвете. Ничто здесь не дает представления о течении времени, ничто, кроме отдаленного скрипа каталок в коридоре. Мне кажется, сейчас должен быть вечер. Моя девочка спит, но это не ориентир. Она спит уже несколько дней.

Муж ушел прогуляться. Сказал, ему нужно подышать свежим воздухом. В палате дышать нечем — воздух спертый. Не представляю, куда он пошел. Я даже не помню, что за стенами больницы. Вообще ничего не помню. Я отказываюсь думать о чем-либо, кроме плавного движения ее грудной клетки, которая поднимается и опускается. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

А о чем думает она? Моя девочка боится? Она слышит хоть что-нибудь? Знает ли она, что я здесь, рядом с ней, что я покидаю ее лишь на несколько лихорадочных минут, которые нужны, чтобы добежать до туалета и обратно?

Да, она знает. Конечно же, знает.

Недавно приходила врач. «Мне жаль, — сказала она, печально глядя в сторону, — ее организм не реагирует на антибиотики в той степени, на которую мы рассчитывали». Она говорила что-то еще. Что-то уклончивое, бессмысленное, бесполезное. Но одно слово мне запомнилось.

«Повреждения».

Повреждения, повреждения, повреждения, повреждения.

Странно, как глубоко это слово засело в моей голове. Повреждения мозга. Контроль повреждений. Необратимые повреждения.

Я отрываю локоть от перил кроватки и встаю. Расправляю плечи, вытягиваю руки. Делаю несколько мелких шажков по линолеуму, как будто это я больна. Я прохаживаюсь от одной стены неопределенного цвета до другой, втягивая воздух крохотными порциями через полусомкнутые губы, сухие и растрескавшиеся. Я слабая. Жалкая. Я не Чудо-женщина. И никогда ею не была.

На окраине сознания мелькает смутная мысль, что пора бы вернуться к таблеткам, но здесь их взять негде. Я не могу уйти и не могу попросить мужа съездить за ними — сейчас не время для признаний. Я смотрю на дверь, прикидывая, где медсестры держат лекарства. «Вода, вода, кругом вода, но не выпьешь ни капли»[51].

Краем глаза я замечаю вспышку света на столе у дальней стены.

Это его телефон. Экран загорается от уведомлений — эсэмэски приходят одна за другой. Послания от людей, о которых я никогда и не слышала. Ликующие, восторженные послания. «Поздравляю, дружище!» «Я так рад за тебя!» «Ты это заслужил!»

Я читаю начало эсэмэсок во всплывающих окнах, когда они появляются, и не могу взять в толк, с чем тут можно его поздравлять… А потом вспоминаю про церемонию награждения. Должно быть, его компания удостоилась первого приза.

Экран опять загорается. И опять. И снова. Я почти сочувствую мужу из-за того, что он пропустил такое важное событие, что он сидел все это время здесь, в больнице с затхлым воздухом, вместо того чтобы стоять на подиуме. Но теперь это не важно. Все, что за пределами этой палаты, не имеет значения.

Позже, когда включилась сирена тревоги и в палату набежали медсестры с врачами, столпились вокруг кроватки так, что я уже не вижу свою девочку за стеной из людей и медицинского оборудования (мужа я не вижу тоже, потому что его здесь нет, он пошел подышать, мать его, гребаным свежим воздухом), вот тогда все мое внимание концентрируется на этом телефоне. Я сосредоточенно слежу за маленьким экраном — он загорается и гаснет в углу, как свет в домике лилипутов. Телефон исправно доставляет добрые слова от счастливых людей, смеющихся и поднимающих бокалы на красном ковре в зале, который находится за миллион километров отсюда.

Глава тридцать первая. Эмили

Эмили в одиночестве вернулась в гостевой дом. Похлопотала на кухне, потом убрала со стола забытые бутылки для дегустации, протерла столы, смахнула пыль, но от уборки на душе легче не стало. Что за ерунда сегодня случилась? Разумеется, никто не любит, когда вокруг дома бродят чужаки, но это ведь были всего лишь туристы, не маньяк с топором. А как стремительно Нина выскочила на лужайку и начала орать… Складывалось впечатление, что она была готова, более того — даже ожидала внезапного вторжения.

После инцидента никто и не подумал это обсудить — Скотт и Нина извинились перед ней и удалились в семейный особняк, как будто ничего не произошло.

Эмили, выглянув из окна, долго смотрела на непроницаемую стену из листьев и ветвей. Раньше она думала, что к «Керенсии» ведет только одна подъездная дорога, но, должно быть, есть и другие, скрытые, разбросанные по всему лесу. Она мысленно взяла себе на заметку, что надо будет прихватить с собой телефон, когда в следующий раз отправится на рынок, и изучить карту местности.

Девушка взялась чистить камин, но через некоторое время поймала себя на том, что просто сидит на полу и смотрит невидящим взглядом на решетку. Чтение тоже не помогло — мысли блуждали где-то далеко от книги. В конце концов она налила бокал вина, подогрела остатки еды со вчерашнего вечера и, взяв все это с собой, побрела на ту самую площадку, откуда открывался сказочный вид на закат.