Анна Даунз – Укромный уголок (страница 25)
Через полчаса раскрасневшаяся Нина вернулась — чуть ли не вприпрыжку сбежала по каменным ступенькам к бассейну.
— Боже, мне так жаль, — проговорила она, прижав руку ко лбу. — Не знаю, что на нее нашло. Таблетки должны были ее успокоить, а не взбудоражить.
— Нет, все нормально, — снова заверила Эмили, машинально дотронувшись до своей помятой талии. — Кто же не любит обниматься?
Нина нахмурилась, уперев руки в бока. Затем тряхнула головой:
— Наверное, со стороны моя реакция выглядела чрезмерно бурной, но Аврелия не контролирует собственную силу. И меня это очень тревожит. Раньше она ничего подобного не делала. Никого не обнимала, кроме членов семьи.
— О, да ничего страшного. В детстве я и не такое вытворяла, — сказала Эмили. — Например, любила подходить к незнакомым людям и спрашивать, можно ли мне пожить у них. Джулиет дико обижалась.
Нина рассмеялась, ее напряженное лицо расслабилось.
— Еще бы! Наверное, твои родители думают, что ты попала к нам сюда именно так — подошла однажды к своему боссу и спросила, можно ли тебе пожить у него.
— Ага! Наверное.
Нина собиралась сказать что-то еще, но в этот момент заметила, как чисто на кухне, и одобрительно вскинула брови, глядя на сияющую чистотой раковину, на стойку с кухонными приспособлениями и идеально накрытый стол.
— О да, — скромно заулыбалась Эмили. — Ланч подан.
Было непривычно и приятно обнаружить, что кто-то восхищается тем, что она сделала — пусть даже всего лишь накрыла на стол.
— Хорошая работа, — похвалила Нина. — Не терпится попробовать сальсу. Но лучше подождем Аврелию, ты не возражаешь? Она у себя в комнате переводит дух. Я решила дать ей время угомониться, а минут через пять схожу за ней. — Подойдя к краю бассейна, Нина поболтала ногой в воде. — Знаешь, — продолжила она, выпрямившись и помолчав, — несмотря на то, что сегодня случилось, Аврелия с твоим приездом все-таки стала гораздо спокойнее. У меня освободилось больше времени для уроков, игр, разных занятий с ней. Она этому рада.
Эмили подошла к Нине:
— Это хорошо.
— Я тоже слегка расслабилась. Может, именно в этом и дело — мы с дочкой теперь столько времени проводим вместе, что стали как Эллиот с инопланетянином[25] — одна чувствует то же, что другая.
Они постояли немного, глядя на горизонт. Со стороны океана долетал ветерок — прохладный и соленый.
Эмили потянулась и подавила зевок.
— Что будем делать после ланча? — спросила она. — Может, мне начать красить стены в гостином доме?
— Да нет, это не к спеху, — отозвалась Нина, устраиваясь в шезлонге. — Не хочешь немножко отдохнуть?
Тут уж Эмили не заставила себя упрашивать. День был чудесный, и последнее, чего ей сейчас хотелось, — это во-зиться с краской. Она расположилась на соседнем шезлонге, закинув руки за голову, и закрыла глаза.
Солнечный свет сквозь веки казался оранжевым. Ее собственное дыхание сливалось с шумом океанских волн, звучало в унисон с шелестом листвы и легким плеском капель воды, стекающей в фильтр бассейна.
Спустя некоторое время Эмили услышала, как скрипнул шезлонг Нины, а потом различила звук ее легких шагов по плитам. На кухне хлопнула дверца холодильника; Нина вернулась с бутылкой розового вина и двумя бокалами. Раздался хлопок, забулькало, и в ладонях Нины оказался ледяной бокал.
— За наше здоровье! — сказала Нина.
Их бокалы ударились друг о друга, и Эмили сделала маленький глоток. «
— Вы с матерью близки? — лениво спросила Нина.
Эмили сжала челюсти. Каждый раз, когда речь заходила о Джулиет, у нее напрягалось все тело. Это было похоже на нервный тик. Вздохнув, она пожала плечами:
— Вообще-то нет.
— А почему?
— Не знаю… Просто мы очень разные. Я люблю поболтать, а она этого терпеть не может. Ей со мной неуютно.
— Как такое может быть? — удивилась Нина. — Она же дала тебе жизнь.
— Вообще-то нет. Я приемная.
— Правда?
Эмили сделала еще один глоток вина, чувствуя на себе взгляд Нины.
— Можно спросить, в каком возрасте тебя удочерили?
— Праудманы оформили опекунство, когда мне было два года, а удочерили, когда исполнилось восемь.
— Ты когда-нибудь задумывалась о своих биологических родителях? — поинтересовалась Нина.
— Иногда. — Обычно Эмили не отвечала на подобные вопросы, но сейчас она расслабилась и забыла о внутреннем цензоре — возможно, вино и жара подействовали, а может, она размякла в обществе Нины. — В любом случае они умерли, так что искать мне некого. Да я бы и не стала. Они, судя по всему, не были хорошими людьми. Били меня, и все такое. Алкоголики.
Нина молчала.
— Ничего, я все равно этого не помню, — продолжала Эмили. — Или, по крайней мере, не могу вспомнить. Джулиет водила меня к детскому психологу — они с мужем какое-то время думали, что у меня могли сохраниться воспоминания.
Нина села на своем лежаке:
— Какие воспоминания? О биологических родителях?
— Да. Или о том, что они со мной сделали.
— Что они с тобой сделали?
Эмили сглотнула:
— Не знаю. И никто мне об этом не рассказывал. Думаю, наоборот, — все ждали, когда я им об этом расскажу.
— Но как ты могла что-то запомнить в таком возрасте?
Последовала пауза. Эмили отхлебнула еще вина. Вот кабинет психолога она помнила отлично: стены обшиты деревянными панелями, на них висят детские рисунки; в центре помещения — столик с песком и формочками; целая пирамида из баночек с тестом для лепки «Плей-До»; серьезная женщина с короткими седыми волосами поправляет на носу очки в красной оправе. Женщину звали доктор Форте. После каждого сеанса Джулиет подолгу внимательно смотрела Эмили в глаза, словно искала признаки изменений в надежде, что доктор ее от чего-то вылечила.
— Мне говорили, мое тело может помнить о жестоком обращении. Именно тело, а не мозг. Это не те воспоминания, которые формируются у взрослых людей или у детей постарше. Есть даже какой-то специальный термин… — Эмили пыталась сосредоточиться, но в голове все было как в тумане. На жаре клонило в сон.
Некоторое время они опять молчали, однако девушка чувствовала, что ей нужно сказать что-то еще.
— Наверно, это странно, но иногда мне хочется все вспомнить, потому что внутри как будто есть пустое пространство, которое нужно заполнить.
— А ты задавала вопросы?
— Да, вроде того. Джулиет мне иногда что-то рассказывала, когда я была подростком, но она очень не любила об этом говорить. И я тоже не любила, если честно. Это все как-то тягостно.
— Понимаю.
Они обе опять взялись за бокалы с вином, и Эмили прислушалась к своим ощущениям — ледяная жидкость приятно холодила.
— Почему ты называешь ее Джулиет? — спросила Нина. — Почему не «мама»?
Эмили вспомнила тот момент, когда решила никогда больше не называть приемную мать «мамой». Ей было десять, и она лопалась от ярости.
— Просто мне кажется, это неправильно, — поколебавшись, ответила девушка.
— Джулиет не обижается?
— Нет. — Эмили положила ладонь себе на живот. Там, внутри, как будто шевельнулась подыхающая рыба. — А может, обижается. Я не знаю.
— Это не совет, просто мысли вслух… — тихо начала Нина. — Может, тебе быть к ней снисходительнее? Никто ведь несовершенен, а судя по всему, тебе с ней было лучше, чем где-нибудь в другом месте.
— Согласна. Я не хотела показаться неблагодарной. Знаю, мне повезло, вот только Джулиет было недостаточно того, что у нее есть я. Ей всегда хотелось большего…
— Что ты имеешь в виду?
Эмили вспомнила редкие моменты, когда становилась свидетельницей того, как Джулиет плакала. Это всегда было после походов на прием в клинику или звонков врачам, порой в неожиданных местах — например, в кафе или в супермаркете, — но чаще дома, за полузакрытыми дверями (Эмили помнила, как прижималась лицом к щели между створкой и косяком, пытаясь заглянуть в комнату). Джулиет не билась в истерике — она тихо плакала, а на смену этому слезному штилю приходил бурный ураган мнимого счастья: спонтанный поход в кафе-мороженое или игра в догонялки на детской площадке. И каждый раз, скача за Эмили по лесенкам и горкам, Джулиет смотрела на нее печальными глазами с робкой улыбкой.
Какая-то часть затуманенного сознания Эмили вдруг очнулась от оцепенения, и возникла мысль, что неплохо бы разбудить внутреннего цензора.