Анна Даунз – Укромный уголок (страница 27)

— Спасибо. — Нина повернулась было, чтобы уйти в дом, но остановилась. — Ах да, трубка работает только на определенном расстоянии от базового блока, так что, если ты отойдешь слишком далеко от дома, связь может прерваться.

— Понятно. Бис проблэм, — сказала Эмили, изобразив австралийский акцент, и Нина рассмеялась:

— Отлично! Скоро мы сделаем из тебя настоящую австралийку, юная шейла![27]

Эмили с радостной улыбкой принялась набирать номер родителей, шагая прочь от особняка по песчаной дорожке. Интересно, они дома? И вообще — какой сегодня день недели? В «Керенсии» легко было потерять счет времени — здесь каждый день казался праздничным. Она поднесла трубку к уху, ожидая услышать долгие гудки, но в динамике была тишина. Эмили нажала на зеленую кнопку вызова и опять послушала — ничего не изменилось. Повернув обратно к дому, она набрала номер еще раз, но телефон молчал.

Нина еще стояла у крыльца, склонившись над розовым кустом в глиняной кадке.

— Э-э… Нина…

— Что, никого нет дома? — поинтересовалась та, потрогав листочек, весь покрытый темными, похожими на плесень пятнышками.

— Нет… то есть я не знаю. По-моему, телефон не работает.

Нина выпрямилась, оторвав больной лист.

— Правда? Странно. Можно я попробую?

Эмили отдала ей телефон, и Нина приложила его к уху. Нажала на несколько кнопок и снова послушала.

— Черт возьми. — Она вздохнула. — Похоже, опять неполадки на линии. У нас такое уже случалось, но я думала, всё давно починили. Извини, дорогая. Иву придется опять этим заняться.

Эмили махнула рукой, стараясь скрыть свое разочарование:

— Да ничего страшного.

— Скажу ему прямо сегодня — может, он успеет наладить связь перед отъездом. — Нина протянула девушке лист, оторванный с розового куста. — А пока не могла бы ты опрыскать эти розы фунгицидом и оторвать все больные листочки? Те, которые в черных пятнах. Не хватало только, чтобы у нас тут грибок распространился.

Эмили кивнула, а заворачивая за угол дома и направляясь к сараю с садовым инвентарем, она не могла отделаться от мысли: если на телефонной линии неполадки, как тогда Нина связалась с Ивом, чтобы позвать его тушить пожар?

Судороги. Инфекция. Кома.

Это всего лишь слова. Звуковые волны. Они не могут ранить меня физически. Само их существование мимолетно. Так как же тогда им удалось проткнуть мое сердце насквозь с такой свирепой жестокостью?

— Причина неясна, — говорит врач — молодая, белокурая, неуместно хорошенькая девушка. — Мы проводим анализы.

Рядом со мной кивает муж, положив подбородок на сцепленные пальцы.

— Припадок похож на эпилептический, — продолжает врач. — Мы дали ей антибиотик и обезболивающее, чтобы остановить судороги, но теперь нужно рассмотреть все варианты. Возможно, это что-то связанное с кардиологией, неврологией или патологией внутричерепного развития. Но, конечно, наиболее вероятное объяснение — менингит.

У меня сжимается сердце. Мне хочется влепить ей пощечину — девица либо врет, либо тупая, как пробка, потому что ясно же — это сущая глупость.

— Менингит? — повторяю я. — Нет, невозможно. Мы сделали ей все необходимые прививки.

— Я в этом не сомневаюсь. В девяти случаях из десяти вакцины обеспечивают полную защиту.

В девяти из десяти… Я перестаю что-либо понимать.

— Но я слежу за ее гигиеной и вообще глаз с нее не спускаю.

— Ну разумеется, — говорит врач. — Однако вызывающие менингит бактерии довольно широко распространены. Многие люди являются их носителями, даже не подозревая об этом, — бактерии остаются у них в слизистой носоглотки, не вызывая заболевания. Беда в том, что иммунная система детей чрезвычайно уязвима. Аврелия не простужалась в последнее время? Возможно, были симптомы, похожие на грипп?

Насморк. Сопли, чихание, температура. Голова моей девочки лежала у меня на коленях. Мы непрерывно смотрели «Свинку Пеппу» и «Волшебный сад»[28].

У меня по рукам бегут мурашки.

— Это мы виноваты? — спрашивает у врача муж, покосившись на меня. — Один из нас мог быть носителем бактерий?

— О, я думаю, нет необходимости…

— Скажите мне. Теоретически.

— Послушайте, мы ничего не можем сказать с определенностью, пока не готовы результаты анализов. Но теоретически — да, это не исключено, — говорит врач. — Бактерии передаются при тесном и продолжительном контакте вместе с выделениями из носоглотки, то есть через кашель и чихание. А также через поцелуи.

Муж смотрит прямо на меня. У меня перехватывает дыхание.

— Однако давайте не будем забывать, что это не окончательный диагноз. В ее состоянии есть некоторые аномалии. Я всего лишь назвала вам одну из причин, которая кажется мне наиболее вероятной.

Теперь они оба смотрят на меня. Смотрят этак испытующе.

— Быть может, вашей жене лучше присесть?

Нет, не лучше. Я тут тихонечко постою. Боюсь пошевелиться. Если я пошевелюсь — не пройду испытание. Начну топать, орать и швыряться тяжелыми предметами. Я наброшусь на врачиху и вырву всю ее блондинистую шевелюру с корнями.

Я помню, как бежала к машине, пока мой муж стоял столбом. «Что ты сделал? — кричала я. — Что ты ей дал?» Но что, если это я во всем виновата? Что, если она заболела из-за меня? Что, если, что, если, что, если…

— Извините, но я очень прошу вас присесть.

Стой спокойно. Просто стой… и… не… шевелись.

Глава двадцатая. Скотт

Скотт открыл застекленную дверь — и, как обычно, запах горячего пюре из картошки почти физически ощутимо ударил в нос. Почему именно пюре из картошки? Он задавался этим вопросом каждый раз, когда сюда приходил. Его неоднократно убеждали в том, что обитателям дома престарелых «Лейквью» предоставляется богатый и разнообразный рацион питания. У них тут даже бывают дни национальной кухни — американской, итальянской, марокканской. Но когда бы Скотт ни приходил сюда, его встречал аромат картофельного пюре, перебивающий даже запах хлорки.

Он вошел в вестибюль, и дверь сама захлопнулась за спиной, отрезав отдаленный шум электричек, несущихся в город. Тишина подступила на мягких кошачьих лапах.

— Доброе утро, Скотт, — выглянула из-за конторки администратора толстозадая тетка с облачком тонких пушистых волос. — Раненько ты сегодня.

Он ответил на приветствие кивком и записал свое имя в журнале для посетителей.

— Да уж, теперь мне лучше не опаздывать, верно?

Тётка усмехнулась:

— Верно! А то Кэтрин устроит тебе выволочку. Идем, я тебя провожу.

Они прошли через двойные двери — механизм открылся со щелчком, пропуская их, когда сотрудница дома престарелых чиркнула по устройству электронным пропуском. За дверями был длинный коридор со стенами, увешанными акварелями в рамках, и со столиками красного дерева вдоль прохода.

— Ты будешь рад услышать, что она чувствует себя гораздо лучше. Даже немного поиграла на пианино.

— Правда? — Скотт вскинул бровь, представив себе какофонию, разносящуюся эхом по местным коридорам.

Он прошел мимо чаши с ароматической смесью. Желудок свело спазмом, но отправить наружу ему было уже нечего — Скотта рвало все утро, не удавалось даже воды нормально попить. Это были неприятные последствия вчерашнего праздничного вечера. Он всегда терпеть не мог церемонии награждения, но прошлой ночью ему удалось выдержать бесконечный обмен светскими любезностями так, что можно было собой гордиться, и даже ни разу не возникло желания ткнуть себя вилкой в бедро. Когда настало время собственно награждения, он поднялся на сцену над толпой — ему подмигивали, поднимали вверх скрещенные за него пальцы. И тут он допустил единственную ошибку — взглянул на экран телефона.

Перед тем как супермодель достала из золотистого конверта карточку с именем победителя, Скотт полез в карман проверить, не забыл ли он бумажку с благодарственной речью, и, нащупав там телефон, вытащил его, чтобы перевести в беззвучный режим — не хватало еще, чтобы звонок раздался, когда он будет у микрофона. Супермодель уже держала карточку в руке, а Скотт покосился на экран и увидел уведомление о новом мейле. Не удержавшись, тапнул по нему и пробежал взглядом письмо. Когда со сцены прозвучало его имя — «…и награды удостаиваются… Скотт Денни и «Проуэм Партнерс»!», — он поднял глаза и, глядя на восторженные лица коллег, увидел лишь пламя, пожирающее головешки.

Аврелия опять пыталась спалить участок.

Ему все-таки удалось договорить благодарственную речь, а потом он ринулся в бар и напился до чертей.

Сейчас Скотт с сотрудницей дома престарелых остановился в конце коридора у высокой арки — из-под нее доносился меланхоличный перезвон чайных ложек, стучавших о чашки и блюдца. Сотрудница повернулась к Скотту.

— У нее улучшилась речь, — сообщила она, радостно улыбаясь. — И уже нет таких перепадов настроения. Но спрашивать о Терренсе она не перестала, и эта тема ее дестабилизирует.

Скотт кивнул, подавив очередной рвотный позыв и чувствуя во рту привкус желчи.

— Что ж, я вас оставлю наедине. Если будут вопросы, на обратном пути можешь заглянуть ко мне — поболтаем. — Женщина потрепала Скотта по руке и зашагала прочь по коридору.

Скотт прошел под аркой в кафетерий, оформленный, как традиционная британская кондитерская: прилавок со сладостями, столики, накрытые клетчатыми скатертями, и даже меню, написанное мелом на черной доске. На прилавке под стеклянными колпаками были расставлены торты и пирожные; нетронутые отрезанные кусочки лежали на тарелках перед немногочисленными «посетителями». Скотт подошел к тому столику, что притулился у окна.