Анна Даунз – Укромный уголок (страница 23)

В семье Эмили все было совсем не так. У Праудманов существовала традиция попросту не замечать проблемы и держать собственные тревоги при себе. А когда проблема вдруг вырывалась из-под спуда и вырастала у них перед носом, они вели себя глупо и недостойно. Джулиет была особенно сильна в отрицании очевидного. «Я уверена, всё образуется», — говорила она. Или: «Постарайся не обращать на это внимания», или: «Не переживай, не думай о плохом, всегда нужно мыслить позитивно!» В такие минуты у Эмили возникало желание чем-нибудь в нее швырнуть. Почему нельзя признать, что дела идут дерьмово? Джулиет хотелось, чтобы окружающие верили, будто она всегда счастлива. Но Эмили было не обмануть — улыбка приемной матери казалась фальшивой.

Раздался раскат грома, и Эмили вздрогнула. Она только сейчас обнаружила, что простояла перед гостиным домом в глубокой задумчивости довольно долго — одежда насквозь промокла от дождя.

Девушка подняла голову к небу, подставив лицо под прохладные капли, и, слушая шелест мокрой листвы деревьев, в тысячный раз задалась вопросом, когда наконец приедет Скотт? Он говорил, что пользуется любой возможностью, чтобы провести время с семьей во Франции, но при ней здесь еще не появлялся. Несмотря на крепнущую дружбу с Ниной, Эмили почему-то неловко было расспрашивать ее о муже, да и она не сомневалась, что он скоро заглянет их навестить. А когда Скотт будет здесь, он приятно удивится, потому что увидит, насколько хорошо Эмили вписалась в его семейную жизнь, и непременно станет ею гордиться. Счастливо вздохнув, девушка открыла входную дверь гостиного дома.

У нее над головой на железном кронштейне, чуть слышно жужжа, поворачивалась туда-обратно видеокамера, помигивая красным огоньком.

Глубокой ночью Эмили проснулась оттого, что на ее подушку упал луч света. Сев в кровати, она обнаружила, что занавески на застекленных балконных дверях задернуты не до конца и в щель пробивается яркое сияние. Откинув одеяло, Эмили выскочила на балкон. Оказалось, включился один из прожекторов охранного освещения, вмонтированный как раз рядом с перилами.

А внизу, на краю лужайки, она заметила какое-то движение.

Девушка машинально отпрянула в комнату и задернула занавески. Через пару секунд она решила, что ей померещилось, поэтому снова их приоткрыла, всего на дюйм, и увидела, что по траве бредет кругами какая-то фигура.

«Нина…»

Она шла, свесив голову и крепко обхватив себя руками, а плечи ее тряслись, словно от беззвучных рыданий.

Эмили неожиданно почувствовала себя до ужаса беззащитной, как будто стены большого гостиного дома вдруг сделались тонкими, почти прозрачными, как льняные занавески. А потом Нина обернулась и посмотрела на балкон так целенаправленно, что Эмили вздрогнула.

В ту же секунду охранное освещение погасло, и лужайка погрузилась во мрак. Девушка дождалась, когда глаза привыкнут к темноте, и снова выглянула посмотреть, там ли еще Нина.

Но на лужайке было пусто и тихо. Нина исчезла.

У нас получилось. Ей исполнилось двенадцать месяцев. Годик. Это было нелегко, но мы сумели, как и обещали все книжки по выращиванию младенцев.

День выдался идеальный для праздника — небо чистое, легкий ветерок играет в листве, порхая по всему саду. Лиловые ленты и флажки развеваются между деревьями, а воздушные шарики гулко стукаются друг о друга, создавая музыкальный фон для нашей счастливой даты.

Я принесла с кухни последний поднос с угощением, ставлю его на столик — и вдруг оглушительно чихаю. Муж поднимает глаза от жаровни-барбекю, смотрит на меня и хохочет. Мои чихи всегда его смешат, он говорит, что они звучат, как песня Джеймса Брауна. «I feel good!» — поет муж и танцует шимми.

Я сморкаюсь в бумажный платок. Ненавижу болеть.

— Когда уже эта простуда от нас отвяжется, а, детка? — спрашиваю я и щекочу мою девочку под подбородком. Она лежит на коврике для пикника; ее глазки, красные от насморка, поблескивают из-под шерстяного одеяльца.

Мне все еще кажется, что устраивать сейчас сабантуй на свежем воздухе — не лучшая идея, но это ведь ее первый день рождения, мы не можем его пропустить. К тому же вчера я весь день пекла торт, а сегодня все утро его украшала — несколько часов трудилась над этими марципановыми розочками. Я начинаю открывать коробки и расставлять на столе тарелки: сэндвичи с огурцом, хорошенькие маленькие кексики, миску с крупной спелой земляникой — дочка ее обожает. И кисло-сладкое вишневое джелато — дань памяти нашему первому свиданию. Я сама позвонила в тот ресторан и выпросила рецепт. Сказала, что он нужен для самого особенного торжества в мире.

— Она какая-то бледненькая, — говорю я мужу, снова усомнившись, все ли я делаю правильно. — Тебе не кажется, что она бледненькая? Может, не надо было это устраивать? Вернемся?

— Поздно уже все отменять, — говорит он, указывая на заставленный едой столик. — Просто давай отпразднуем побыстрее. Споем песенку, разрежем торт — и обратно в кроватку.

Я киваю, касаясь пальцами личика дочки. Лоб и щеки у нее горячие.

— Ох, солнышко мое, у тебя опять жар. — Я отвожу упавшую ей на глаза прядь волос и говорю мужу: — Эй, достань мне калпол[24]. Он в сумке с подгузниками.

Муж молчит. Затем качает головой:

— Я только что дал ей калпол. Он что, не подействовал?

— Похоже, нет. Все хорошо, детка, мамочка даст тебе еще… — Я замираю. У нее ледяные руки, глаза полуприкрыты. — Эй, солнышко! — Я легонько трясу ее. — Ты видела подарки? — показываю на целую гору разноцветных блестящих пакетов.

Она не шевелится.

Я беру из миски землянику и подношу ягоду к ее лицу:

— Смотри, детка: твоя любимая.

Она начинает хныкать — тоненько так подвывает. Как будто кошка мяукает. У меня кровь стынет в жилах. Я ощупываю ее лицо и шейку, отбрасываю одеяльце, просовываю руку под комбинезончик.

— Ты уверен, что дал ей именно калпол?

Едва сказав это, я понимаю, что сделала ошибку. Поворачиваюсь к мужу, чтобы извиниться, но в этот самый момент, словно в ответ на мой вопрос, дочка начинает дрожать всем телом. Сначала я думаю, что она просто вертится, стараясь оттолкнуть мои руки. Но дрожь не утихает — наоборот, становится сильнее. Ее ручки и ножки теперь твердые, как камень, и продолжают дергаться. Спинка выгибается дугой, глаза закатываются.

— О боже мой… — Я пытаюсь взять ее на руки, но не могу удержать.

Муж стоит на том же месте. Он не знает, что делать.

— Она может… Она дышит?

Я слышу хрипы. Собственные хрипы — это я не могу дышать.

— Да помоги же! — слышу я крик и не узнаю свой голос. — Что ты сделал?! Что ты ей дал?!

Он наклоняется, и я, не осознавая, что творю, отталкиваю его ладони, хватаю мою безвольную, ослабевшую девочку, обвиваю ее обеими руками, прижимаю к груди, баюкаю, как новорожденную. И хотя я чувствую, что ее дрожь унялась, у меня сводит живот от ужаса; в голове мечутся мысли лишь об одном: машина, больница, кратчайшая дорога. А потом я бросаюсь бежать. Я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу…

Глава восемнадцатая. Эмили

Лепестки чесночной шкурки липли к рукам Эмили, как кусочки кожи, и забивались под ногти. Она недовольно сопела, хватая зубчик за зубчиком, обдирая их и растирая в кашицу.

— Смотри, как надо, — сказала Нина, подходя к ней, и продемонстрировала, как давить чесночные дольки рукояткой ножа, чтобы кожица с них сама слезала. Затем она взяла другой нож и принялась резать лук с нечеловеческой скоростью.

— Ничего себе! — выдохнула Эмили.

Нина рассмеялась:

— Это всего лишь лук, Эм.

Девушка смущенно отвернулась. На другой конец стола спикировала птичка, запрыгала, подбирая крошки, и, благодарно чирикнув, улетела. Оборудованная по последнему слову техники летняя кухня у бассейна была одной из лучших достопримечательностей «Керенсии» — по крайней мере, так считала Эмили. Уже одно то, что можно приготовить ланч, сразу съесть его на свежем воздухе и нырнуть в бассейн, казалось ей величайшей роскошью.

Она подошла к жаровне-барбекю, приставив ладонь козырьком ко лбу, чтобы прикрыть глаза от бликов солнечного света, переливающихся по всей поверхности бассейна. На решетке гриля поджаривалась целая рыбина. Эмили потыкала ее лопаткой.

— Уже можно перевернуть?

— Попробуй, — отозвалась Нина. — Только не лопаткой. Возьми вот это. — Она сняла длинную изогнутую вилку с подвеса для кухонных принадлежностей и показала, как просунуть зубцы сквозь решетку гриля, чтобы аккуратно приподнять рыбу. — Если она хорошо прожарилась с одной стороны, отрывается легко. Если еще не готова — липнет к прутьям.

— Откуда ты все это знаешь? — Эмили восхищалась даже теми людьми, кто способен просто пожарить картошку; сама она могла испортить любое блюдо, которое принималась готовить.

— Честно говоря, меня этому научили в кулинарной школе. Многое уже подзабылось, но азы я усвоила намертво.

— Это так круто! Тебе обязательно нужно организовать здесь кулинарные курсы. Люди в очередь выстроятся, чтобы у тебя поучиться. Или лучше открыть ресторан? В гостином доме он будет очень даже к месту.

— Может быть, — сказала Нина. На ее губах появилась улыбка, но глаза оставались серьезными. Она выглядела усталой, и в десятый раз за день Эмили подумала, не сказать ли о том, что видела ее ночью на лужайке, — просто для того, чтобы поинтересоваться, всё ли у нее в порядке. Но по какой-то необъяснимой причине эта ночная прогулка хозяйки казалась ей очень странной. Эмили в очередной раз промолчала. Что бы там ни делала Нина глубокой ночью в саду — ее не касается.