Анна Даунз – Укромный уголок (страница 22)

И тут вдруг вечерний полумрак разорвал протяжный, душераздирающий вой, такой громкий и страшный, что Эмили оцепенела на пару секунд.

— Господи боже мой, что это было?! — выпалила она, вскинувшись в подвесном кресле.

Рядом Нина резко вскочила на ноги, пролив вино на платье.

Вой сделался еще громче — ужасающий, неровный, хриплый, исполненный боли. Вдруг он оборвался, и настала тишина, от которой у Эмили зазвенело в ушах.

— Что за…

Вой возобновился с нарастающей силой. Он несся из семейного особняка. В голове Эмили замелькало слайд-шоу с картинками, одна страшнее другой: кто-то ворвался в дом и покромсал Аврелию на куски; Аврелия упала с лестницы и сломала позвоночник; Аврелию укусила ядовитая змея.

— Черт был побрал эти штормы, — недовольно пробормотала Нина, явно не разделявшая панических настроений Эмили. Она поставила бокал на столик и быстро зашагала через патио к двери на кухню, исчезла за ней, а через пару секунд снова появилась с полотенцем, вытирая залитое вином платье.

— Все в порядке! — громко сказала Нина с порога, стараясь перекрыть вой. — Это просто очередной ночной кошмар. У Аврелии они давно.

— Ночной кошмар?..

— Да, и это одна из причин, по которой я рада, что у нас тут нет соседей. Раньше было еще хуже, а теперь у Аврелии бывают только обострения во время непогоды. Видимо, на нее так действуют раскаты грома — она ненавидит громкий шум.

Вой резко усилился, хотя казалось, что это уже невозможно, и Нина вздрогнула. Отбросив полотенце, она нервно улыбнулась Эмили:

— Не беспокойся, с ней ничего непоправимого не случилось, и вообще звучит это гораздо хуже, чем есть на самом деле. Извини, я лучше пойду к ней и… — Нина неопределенно махнула рукой в сторону источника воя и устремилась туда. Не успев скрыться за дверью, она снова выглянула оттуда: — Не беспокойся о стаканах и бутылке — я потом все уберу, — и на этот раз исчезла окончательно.

Эмили стояла не шелохнувшись, прижимая ладонь к груди, несколько минут. Наконец вой затих, а из открытого окна особняка до нее донеслась колыбельная.

Девушка почти дошла до крыльца гостиного дома, когда на землю упали первые капли дождя. Сердце у нее до сих пор бешено колотилось о ребра.

Никогда в жизни она не слышала ничего подобного этому дикому вою, и все же в нем было что-то странно знакомое. Она почти физически ощущала этот звук в собственном горле, будто от него вибрировали ее голосовые связки. Впрочем, Эмили списала это на элементарную эмпатию. У нее самой в детстве были некоторые проблемы — Джулиет называла ее «буйной обладательницей отличной пары легких», — и хотя ночными кошмарами это никто не называл, плохие сны ей определенно снились время от времени. Она смутно помнила, как, вся в холодном поту, прибегала ночью к родителям, а те обнимали ее и успокаивали.

При мысли о родителях проснулось чувство вины. Несколько недель в «Керенсии» она прожила как в параллельной вселенной — все остальное перестало для нее существовать, ничего больше не имело значения, кроме солнечного света, вкусной еды, превосходного вина и вопроса, хорошо ли отфильтрована вода в бассейне, а общество Нины оказалось настолько приятным, что Эмили и думать забыла о том, что нужно позвонить домой.

Она загребала туфлями песок, наслаждаясь каплями дождя, приятно холодившими кожу. Как сильно изменилась ее жизнь за какой-то месяц! Странно было думать, что она чуть было не сбежала отсюда в первый же день — но тогда она сама была виновата, что неверно оценила ситуацию, теперь в этом не осталось сомнений. Досужие сплетни, ходившие в «Проуэме», повлияли на ее восприятие больше, чем можно было ожидать, а обед со Скоттом и вовсе лишил возможности соображать трезво.

«Скотт…» По телу вдруг прошла дрожь — будто горячий кофе размешали ледяной ложкой прямо у нее в животе, — и Эмили, поежившись, вспомнила, сколько она в тот день выпила в ресторане. Должно быть, выставила себя перед Скоттом круглой дурой. Таращилась на волосы у него на груди, разглядывала безупречный костюм и все время поправляла свою прическу. Постоянно призывала себя не усложнять ситуацию, но в итоге усложнила ее до предела.

Слава богу, ничего совсем уж постыдного тогда все-таки не случилось. После обеда в ресторане Скотт проводил ее до метро, они пожали друг другу руки в шутливой, кокетливой манере, и Эмили снова почувствовала какой-то намек на флирт, на возможную перемену в их отношениях, но затем они распрощались и разошлись в разные стороны. (По дороге домой, надо сказать, у нее самым неприличным образом разыгралось воображение и не могло угомониться еще несколько дней — мечты о Скотте превратились в наваждение, фантазия расцвела буйным цветом, так что, поднимаясь на борт частного самолета в Лондоне, она уже прикидывала, куда бы им отправиться вдвоем в свое первое романтическое путешествие — на Мальдивы или на Бора-Бора.)

Так или иначе, Эмили прибыла в «Керенсию» не без коварных планов, но теперь она понимала, какой была идиоткой — между ней и Скоттом ничего не могло случиться, и теперь ей этого уже ничуть не хотелось. Вот уж нет, она не разлучница. И вопреки своему первоначальному намерению отыскать в характере и поведении Нины все возможные недостатки, чтобы утолить чувство зависти и обиды, Эмили ничего не нашла. Нина была абсолютно очаровательной. Да, порой она вела себя странно, но, учитывая ее уединенную жизнь с больным ребенком вдали от семьи и друзей, это можно было понять. Кроме того, Нина оказалась остроумной, внимательной, обаятельной, искренней и совершенно не заслуживала тех злобных эпитетов, которыми наградили ее в офисе «Проуэма». Эмили глубоко заблуждалась насчет того, что Скотт и его жена совсем не подходят друг другу. Теперь было ясно, что они принадлежат к одной категории людей — к высшей, куда входят лишь самые красивые и харизматичные представители рода человеческого.

Примечательно, однако, было то, что Нина почти не говорила о муже. Упоминала о нем лишь к слову, когда с ними была Аврелия, — к примеру, если речь заходила о какой-то еде, которая ему нравилась, или о игрушке, которую он купил для дочери. Эмили полагала, что таким образом Нина продолжает оберегать свое частное пространство. Должно быть, супругам Денни трудно было жить в разлуке, но деньги, на которые все это построено, взялись не из воздуха — Скотт не заработал бы их, сидя в шезлонге на берегу океана.

Хорошо, что у Аврелии такая чудесная мать, посвящающая в буквальном смысле каждую минуту своего времени заботам о дочери. Внимание Нины было настолько сосредоточено на ребенке, будто она участвовала в Олимпийских играх на звание чемпиона среди родителей. Она обеспечивала девочку абсолютно всем: игрушками, одеждой, правильным питанием и дошкольным образованием (Эмили на их занятия не допускалась, но художественная студия, которая, похоже, служила еще и классной комнатой, была набита учебниками и оборудована самой современной техникой). И это уж не говоря о неусыпном попечении Нины о здоровье Аврелии. Кому-то ее опека могла бы даже показаться чрезмерной — Эмили пару раз приходило в голову словосочетание «сумасшедшая мать», — но как быть, если у ребенка такие медицинские показания, что нельзя ни на минуту отлучиться?

Нина рассказала пару леденящих душу историй о том, как она пробовала предоставить дочь на время самой себе. Поначалу все шло замечательно, но потом у Аврелии на руках стирался защитный слой крема, или она, разгорячившись от беготни, снимала длинную куртку, а то вдруг закатывала рукава, копаясь в песке, и через пять минут все ее тело покрывалось волдырями. В результате ей приходилось много дней соблюдать постельный режим. Так что оно того не стоило.

Кроме того, у Аврелии случались приступы бешенства. Нина говорила, девочке сложно изъясняться (по мнению Эмили, это еще было слабо сказано — девочка вообще никогда не разговаривала), и она выходила из себя по пустякам — когда нужно было выбрать десерт, например, или понять правила новой игры. О том, чтобы съездить куда-нибудь всем вместе пообедать, не могло быть и речи, о чем Эмили ужасно сожалела, но она понимала Нину. За последние несколько дней Аврелия четыре раза устроила истерику по самым незначительным поводам.

Учитывая все это, Эмили уже не удивлялась, если Нина вела себя немного нервно, и ей очень хотелось утешить новую подругу, рассказав ей о собственном детстве. Эмили тоже когда-то снились кошмары, и у нее случались панические атаки. «Не переживай, — хотелось ей сказать Нине, — твоя дочь не исключение, такое со всеми детишками бывает». Но она не могла подобрать правильных слов — в отличие от Нины, которая всегда знала, что сказать в нужный момент. Нина не только прекрасно разбиралась в собственных чувствах, но и умела о них говорить, делилась своими переживаниями по поводу того, какое это тяжелое бремя — быть матерью, рассказывала о постоянном страхе сделать что-нибудь не так и о возникающем иногда желании, чтобы все это прекратилось. Ее рассказы о своих тревогах и о том, как она с ними справляется, звучали почти поэтически — Нина старалась избегать перемен, держаться в стороне от бурлящей суматохи мира, отрешиться от новостей, отказаться от интернета и смартфонов с их бесчисленными бесполезными приложениями; она стремилась сохранять здравый рассудок и изгнать из своей жизни все, в чем не испытывала острой необходимости (Эмили отметила для себя, что в список ненужного у Нины не входят материальные блага, поскольку вещей в двух особняках было в избытке). В завершение Нина признавалась, что у нее не всегда получается все делать правильно, но она, по крайней мере, очень старается.