Анна Даунз – Укромный уголок (страница 20)

Эмили охватило зловещее чувство, будто она тут одна-одинешенька (может, наниматели решили оставить ее на время одну в качестве дурацкого розыгрыша, или это некая проверка, ритуал посвящения?). Она открыла дверь дома, ведущую из патио на кухню, и снова позвала Нину. В доме было тихо — ни звука, ни шороха, указывающего на то, что здесь кто-то есть. Девушка оглядела кухню — антикварную мебель и посуду, огромную раковину в деревенском стиле, — в очередной раз подумав, что здесь всё, как на какой-нибудь картинке из журнала интерьеров: идеально, словно этим никто никогда не пользуется. И снова она уловила тот самый запах, едва пробивающийся сквозь дымок ароматических свечей, но все-таки различимый. На сей раз, впрочем, он был чуть сильнее, чем раньше. Запах, похожий на дух гниющего дерева, но в нем была странная горечь с примесью запахов земли и тухлого мяса. Эмили зажала нос пальцами.

И вдруг сзади кто-то положил ей руку на плечо, прямо над ухом раздался голос, и девушка отпрянула от неожиданности.

— Все в порядке? — поинтересовалась Нина, обнимая ее за плечи.

Эмили рассмеялась и кивнула, прижав руку к сердцу — мол, какое облегчение! Она так старалась оправдаться за свой испуг, что не обратила особого внимания на странное выражение лица Нины и слишком крепкую хватку на своих плечах. Лишь поздно ночью, когда все разошлись по своим спальням, Эмили вспомнила, как стремительно Нина вытолкала ее с кухни. Чуть ли не пинками выгнала за порог с ловкостью профессионального вышибалы в ночном клубе. Ей почему-то нужно было избавиться от чужого присутствия в доме как можно скорее.

«Наказ получен и усвоен, — подумала девушка, засыпая. — «Частная зона» означает «частная зона».

Ребенка положили мне на грудь и укутали нас теплыми одеялами.

У мужа на глазах слезы.

— Здоровенькая девочка, — говорит он.

Мне трудно дышать, и я отстраненно фиксирую этот факт, словно играю роль в кино.

— Девочка, — выдыхаю я.

Моя дочь издает тоненький беспомощный всхлип и вертится у меня на груди. Лицо у нее раздутое и в складочках, словно кочан капусты; она багрового цвета и вся вымазана ржаво-красной слизью, а голова у нее вытянутая, как у пришельцев на картинках, но для меня это самое прекрасное создание в мире.

Позже возле моей кровати появляется прозрачный пластиковый бокс, установленный на металлическую раму с колесиками, так что я могу возить его по комнате как коляску. С тыльной стороны к нему приклеена розовая прямоугольная карточка, на которой нарисован розовый медвежонок и написаны всякие буквы и цифры.

Аврелия Элоиза Денни.

7,8 фунта[23].

Род. 16 мая в 5.18 утра.

Моя комната завалена подарками. Вазы со свежими цветами громоздятся на всех плоских поверхностях, розовые воздушные шарики покачиваются под потолком на конце блестящих ленточек.

Я провожу пальцем по бровкам дочери и задыхаюсь от счастья каждый раз, когда они расходятся и снова движутся навстречу друг другу, как крошечные гусенички.

Мне под нос подсовывают чашку с чаем, и я трясу головой — нет, спасибо. Я не хочу ни есть, ни пить, потому что для этого потребуется освободить руки, а они у меня слишком заняты — прижимают к груди тугой теплый сверток. «Если что, — говорю я мужу, — руки у меня будут заняты этим до конца жизни. Никаких больше чашек чая или там кофе или чего еще. Я ее не отпущу».

Он вздыхает. Сердится на меня. У нас случилась ссора — первая после родов и по совершенно дурацкому поводу. Разразилось прямо-таки побоище из-за температуры воды в ванночке и способов правильного купания младенцев. Виновата была я, конечно, — по причине недосыпа. Пробовала извиниться, но сделала только хуже.

Если бы он знал, каково это — быть мной. Иногда мне хочется, чтобы мы поменялись телами и он почувствовал то же, что чувствую я.

Мы сворачиваемся в клубок под одеялом — только я и она, — и я в семьсот двадцать пятый раз рассказываю историю ее рождения. Теперь это мое любимое занятие. Я каждый раз обнаруживаю в памяти новые подробности. Задача не из легких — как будто пытаешься вспомнить сон. Я изо всех сил стараюсь облечь в слова то магическое действо, но рассказ всегда получается обыденным и банальным. «Эй, мир! — хочется мне заорать в окно, чтобы этот крик пронесся над крышами в небо. — Эй, мир! Знаешь что? Я вырастила внутри себя живое существо, настоящего человека с ногами, руками, ресницами и ногтями! Господи боже ты мой, да ЗОВИТЕ ЖЕ СКОРЕЕ РЕПОРТЕРОВ!» Пусть узнают о Чудо-женщине.

В памяти клубится туман, в ней будто остались только отголоски прошлой жизни. Я помню себя в большой надувной ванне — корчусь там на боку, цепляясь за бортик, дрожу, сотрясаясь в конвульсиях. Были вопли и хрипы, обжигающая боль, и всё мокрое, очень мокрое, и он, он всегда был со мной, рядом, впереди, за спиной, держал меня и поддерживал, и отступал подальше, когда его прикосновения становились невыносимыми, и возвращался, когда я в нем снова нуждалась. Он массировал мне поясницу большими пальцами, когда схватки уже не было сил терпеть, массировал без передышки, согревал и растирал, унимая боль, спасая меня от той агонии, которая теперь кажется выдумкой. Мой мозг стер кошмар из памяти. Стер все подчистую. Если бы не пятна, оставшиеся на ковре в гостиной, я бы решила, что ничего и не случилось.

Я целую дочку в нежные, как лепестки, губки, вдыхаю ее молочный запах, и меня накрывает волна радости, такая мощная, что кажется, будто стенки моего слабого сердца лопнут под ее напором.

Такого острого ощущения близости с кем-то у меня давно не было. Наверняка моя мать вот так же обнимала меня когда-то, но я этого не помню. Зато помню, как сама обнимала ее. Помню, как баюкала на сгибе локтя ее голову и гладила по волосам. Но это не считается. Это происходило в самом конце и никакой радости не приносило. Рукам было липко от крови.

Нет, такой любви я не испытывала никогда прежде. Теперь у меня есть чувство полноты и завершенности.

Глава шестнадцатая. Скотт

Человек, севший рядом со Скоттом, оказался болтуном.

В таких заведениях никогда не угадаешь, как пройдет вечерок: либо удастся примоститься в тихом уголке наедине со своими мыслями и безмятежно потягивать бурбон, либо тебе на нервы будет действовать какой-нибудь жалкий тип, которому нужна компания. В большинстве случаев такие парни довольно безобидны — им не требуется твоя реакция на их откровения, и если ты сможешь абстрагироваться настолько, чтобы эта болтовня звучала как ненавязчивый звуковой фон, тогда все счастливы. Но этому конкретному гражданину приспичило во что бы то ни стало завязать разговор.

У Скотта он вызывал легкую жалость — из обрывков женоненавистнического монолога следовало, что мужика только что бросила жена или он вроде как застал ее со своим братом. Что-то типа того. Но жалость жалостью, а мужик был взъерошен, небрит и залил в себя уже как минимум восемь порций виски — каждое из этих обстоятельств предвещало неприятности, без которых Скотт прекрасно мог обойтись, поэтому он решил говорить поменьше, пить побольше, а в нужный момент тихо свалить из бара.

Первые две из поставленных целей были благополучно достигнуты, и Скотт уже собирался перейти к третьей, как вдруг мужик ткнул пальцем в сторону телевизора над барной стойкой:

— Дерьмовая история, скажи, чувак, а? Прям хуже не бывает.

Скотт понятия не имел, о чем идет речь в передаче, но все-таки поднял голову. Показывали новости — что-то о трупе, найденном в лесу. На экране были размокший берег реки, отмеченное полицейскими лентами место преступления и белый фургон.

— Эй, бармен, сделай погромче, — потребовал мужик и наклонился к Скотту: — Поганое дело, говорю. Я прав, а?

Звук усилился, стал слышен рассказ репортера. «Трагедия… Местные жители… Труп… Зарытый… В лесу…»

— Прав, говорю, или нет? — не отставал мужик.

— Прав, — отозвался Скотт, не отрывая взгляда от телевизора. — Что там случилось?

— Какую-то туристку искали несколько недель. Вот теперь нашли.

На экране появилась фотография молодой женщины. Широкая улыбка, волосы песочного цвета, карие глаза. Она стояла на брусчатой дорожке с баскетбольным мячом в руке.

— Прикинь, каково было родственникам об этом услышать… — Мужик повесил пьяную голову и, к ужасу Скотта, разрыдался. Здоровенные плечи затряслись, в носу захлюпало.

Скотт снова повернулся к телевизору. С экрана на него все еще смотрела молодая блондинка.

— Как дальше-то жить? — сквозь слезы вопросил мужик.

Скотт покосился на него, положил на барную стойку несколько банкнот, соскользнул с высокого табурета и зашагал к выходу.

На улице он сразу достал из кармана мобильный телефон.

Нина ответила после седьмого гудка.

— Ты не вовремя, Скотт.

— Перезвонить?

В динамике слегка потрескивало, но в целом связь была хорошая — должно быть, Нина находилась где-то в доме.

— Нет, не надо, если ты на пару слов. Мы собираемся обедать.

На дальнем плане Скотту были слышны всякие кухонные звуки: плеск льющейся из крана воды, звяканье кастрюль и сковородок.

— Как там у вас дела?

— Хорошо.

Последовала долгая пауза — Нина, как всегда, была не намерена облегчать ему задачу.

— Есть проблемы?

— Нет.

Он вздохнул:

— Слушай, прости меня. Я давно вас не навещал…

— Пять недель.

Скотт знал, сколько прошло времени. Он правда собирался к ним съездить. Бронировал билеты на каждый уик-энд, но всегда отменял бронь в последнюю минуту. Звонил Нине бессчетное количество раз и понимал, что этого недостаточно.