Анна Дашевская – Рукопись, найденная в Выдропужске (страница 33)

– А тело?

– И тело в кабинете.

– Получается, они беседовали за рюмкой коньяка, потом пошли в кабинет, чтобы решить какие-то деловые вопросы, и там о чём-то поспорили, так?

Из-за моей спины внезапно раздался голос Кузнецова, о котором я в увлечении разговором даже забыла.

– Кажется, именно об этом д’Артаньян говорил «одно место из блаженного Августина, по поводу которого мы не сошлись во мнениях», – сказал он. – После чего шпаги покинули ножны. Но ветеринар и в самом деле не прокатывает.

– Тогда… Тогда убийца вошёл и вышел через чердак! – предложила я. – Или подвал.

– Когда мы приехали, и то, и другое было закрыто на амбарный замок, – тут Алябьев хитро усмехнулся. – Правда, потом выяснилось, что чердачная дверь просто прикрыта и изнутри подпёрта доской.

– Дверь на чердак открывается внутрь?

– Да.

– А в соседнем подъезде?..

– Стоит нараспашку. В местном домоуправлении теперь творится ад, но запирать конюшню, когда лошадь уже ушла, несколько поздновато. Кстати о лошадях, не желаешь ли завтра покататься верхом? Тут у нас за умеренную плату дают напрокат несколько отличных лошадок. Можно было бы проехать вокруг озера, полюбоваться пейзажами.

Я пожала плечами.

– Почему бы нет? Я давно не садилась в седло, лет десять, но по слухам, это не забывается.

Майор ловко увёл разговор от темы убийства, однако пока мне хватило информации. Я знаю, что в подъезд входил не Лёлик, за что спасибо всем святым. Всё-таки если бы мой лучший друг оказался убийцей, это трудно было бы пережить.

Вернулась за стол Ирина, слегка смурная после долгого разговора. На вопросительный взгляд мужа она только махнула рукой, потом всё же пояснила.

– Мама опять полчаса жаловалась мне на поведение детей. Она считает, что мальчишки этого возраста должны целый день сидеть с прямой спиной за столом и слушать нравоучения. Пожалуй, это был последний раз, когда я согласилась отправить к ней Борьку и Ларика.

– Ты это уже говорила, – Алябьев ласково погладил её по плечу. – Хочешь, я прямо сейчас съезжу и заберу их домой?

– Ладно, ночь переспят, а утром я сама прокачусь. До завтрака, пораньше. Ты же покормишь гостей утром?

– Как минимум, кофе сварю! – засмеялся он. – Ну, а когда вернётесь, поедем все вместе на лошадках.

– Ой, надо тогда позвонить Татьяне, забронировать, нас же много получается! – Ирина всплеснула руками, схватила телефон и снова ушла в дом.

Комнату мне отвели на втором этаже, с видом в сад. Большая яблоня упиралась макушкой в окно, так что я могла бы сорвать яблоко, всего лишь распахнув створки. Ирина засмеялась:

– Не советую, это антоновка, ей ещё пару месяцев зреть.

– Ох ты! – я вскочила с кровати. – У меня ж корзина мельбы в багажнике! Задохнутся ведь.

– Пойдём и вытащим, а то и правда будут плохо пахнуть, – сказала она озабоченно.

И мы пошли спасать яблоки.

Ночь, узкий серпик молодой луны, озеро плещет совсем рядом, комары поют громко и слаженно, словно хорошо оплаченный хор кастратов – романтика!

Идти оказалось довольно долго, минут пятнадцать – по засыпанной щебнем улице с редкими фонарями, мимо спящих уже домов, гнущихся под тяжестью плодов деревьев, под периодическое взлаивание собак.

– Год какой яблочный, – вздохнула Ирина. – Опять будем мешками возить в Москву и раздавать всем, кто не успеет убежать. Ну невозможно же такое добро оставлять гнить!

– Невозможно, – согласилась я. – У нас в моём детстве тоже была дача, и я помню эти страдания раз в два года.

– А что теперь с ней, продали?

Я махнула рукой.

– Родители погибли в аварии десять лет назад, под Новый год. Какая дача, не того мне было…

– Понимаю.

– Ну вот, а ближе к лету внезапно оказалось, что там неправильно была оформлена собственность на землю, я попыталась ввязаться в драку и с треском её проиграла. Теперь на нашей бывшей даче живёт дочь председателя садового товарищества. Сейчас я всё сделала бы по-другому – нашла бы адвоката, заплатила денег, а тогда… Я была одна, мне только стукнуло двадцать два года, и я в себя едва начала приходить. А тётушка была в Италии на раскопках. Пока я до неё дозвонилась, пока она выбралась в Москву, всё уже кончилось, – остановившись, я посмотрела на Ирину с удивлением. – Надо же, а меня эта история, оказывается, всё ещё волнует! Извини, что я так на тебя вывалила…

– Ерунда. В самом деле, ты оказалась одна и просто не знала, куда бежать. Я бы в такой ситуации точно так же растерялась бы.

Где-то по соседству вдруг заорал петух, и я даже споткнулась от неожиданности, а моя собеседница фыркнула.

– Опять у Столяровых птиц рехнулся. У них живёт один петух, за красоту держат. Мадам Столярова его рисует на чашках, творчество такое. А кур они не заводят, потому как возни много и грязно. Вот бедолага от одиночества и не видит света белого… Поёт, соловушка наш, в любое время суток.

– Как вы тут интересно живёте, – хмыкнула я.

– Да ты тоже не скучаешь, – парировала она. – В историю с убийством не все ввязываются.

– Я в стороне! – помотала я головой. – Эту самую Веронику я почти и не знала…

– А жаль. Ребята никак не могут выяснить её прошлого, представляешь? Вот она возникла пять лет назад в Москве, поступила на заочную журналистику, работала в какой-то конторе секретаршей, с Балаяном познакомилась, а где до этого жила, кто её родители, где школу закончила – ноль. Зеро. В той, прости господи, академии, где она училась, лежат копии документов, так даже по копиям видно, что это не слишком хорошо сработанная липа.

Тут я остановилась и посмотрела на неё с сомнением.

– Ты чего? Почти пришли уже, вон твоя машина!

– Ира, а почему ты мне это рассказываешь? Как бы секретные сведения, материалы расследования…

– А мне муж разрешил, – пожала она плечами. – Считай, что это такая оригинальная форма опроса свидетеля.

– Да?

– Точно.

– Ладно. Только всё равно я о ней практически не знаю ничего. К моменту, когда Балаян нас с Вероникой познакомил, она уже вполне цивильно выглядела, одевалась как надо и говорила… правильно. Лёгкий акцент оставался, даже не акцент, а такое… Ну вот как южное фрикативное «г» очень долго приходится изживать, а у неё проскакивали словечки, – я задумалась, даже в затылке почесала для интенсификации процесса. – Сибирские, что ли. Типа «поставить укол» вместо сделать. Или «навести кофе». Только это всё равно ничего не даёт.

Пикап стоял в углу импровизированной парковки, почти уткнувшись мордой в задний бампер кузнецовского джипа. Я протиснулась к багажнику, открыла его и отшатнулась, так запахла бедненькая мельба, истомившаяся в прожаренной железке.

– До дому я их не довезу…

– Не довезёшь, – Ирина цапнула одно яблоко, потёрла о рубашку и смачно откусила. – Вкусное!

– Тебе оставлю.

– А я что с ними буду делать? Они ни на варенье, ни в компот, только так съесть. Ну, завтра детей привезу, испечём пирог. Ты корзину-то доставай, надо их в холодную кладовую на бумаге рассыпать, пусть подсохнут!

Корзина была тяжёлая, так что мы несли её вдвоём, периодически останавливаясь передохнуть. Когда огрызок яблока улетел в кусты, я спросила:

– Ты специализируешься на волокнах?

– Да. То есть, конечно, я могу тебе с чем угодно работать, но с волокнами, волосами и шерстью я королева. Богиня, как утверждают некоторые. Сразу скажу, что в деле Корских для меня почти ничего не было.

– Почти? – зацепилась я за оговорку.

– Ага. К её блузке и джинсам прилипли несколько кошачьих шерстинок.

– Какой-нибудь супер-перс или британец?

– Ни фига подобного, обыкновенная полосатая мурлыка помоечной породы. Только…

– Да?

– Это уже материалы расследования, поэтому не обсуждай даже с Серёгой.

– Ладно, не буду. Тебе поклясться?

– Нет, не надо, просто не обсуждай. Так вот, у Вероники Корских была сильная аллергия на кошек. Приступ был в самом начале в момент её смерти, до отёка гортани дело не дошло, но в принципе, убийца мог не пачкать руки. Она бы через несколько минут умерла от отёка Квинке.

– Аллергия на кошачью шерсть… – повторила я задумчиво и опять остановилась. – Кто-то мне говорил, что у неё аллергия, но только на алкоголь.