Анна Чернышева – Царская невеста. Я попала. Книга 2 (страница 8)

– Да тебя разве переупрямишь? А барина разве ослушаешься? Оба вы, как… черти упрямые. Ему хочется, а ты и рада! Так молись теперь, чтобы не женился он. Жена придёт, выгонит тебя из дому, да меня с тобой вместе! – Авдотья перекрестилась. – Ну да ладно, я чем могу тебе, тем и помогаю. А ты тоже не глупи! О будущем думай! Чтоб не с пустыми руками уйти, когда барин погонит от себя…

Я закрыла руками лицо, соображая. Я тут, значит, наложница самого Салтыкова на птичьих правах, бабка мне во всём потакает, а сама я нраву горячего, и вон, девки кухонные меня боятся. Что ж, надо как-то соответствовать.

И придумать, что мне со всем этим делать. Если я буду продолжать ублажать Бориса – то не видать мне Михаила, как своих ушей. И к Петеньке меня ни на шаг не подпустят. Боже мой, что мне делать?

Глава 5

Но утро принесло ещё один сюрприз. И я никогда не была так рада женским дням, как сегодня! Господи, ты есть! У меня есть время, мозги и жизненный опыт. Значит, как-то прорвёмся, МарьИванна!

Удалившись в свою опочивальню, я мерила шагами комнату, разрабатывая план. Барин, значит, изволит явиться к вечеру? Для постельных утех? А мы его другим удивим!

Оставшееся время я посвятила подготовке. Заодно выяснила, что помимо барина, главными в доме остаёмся мы с бабкой. Она – главная экономка, кухарка, надсмотрщица за уборщицами. К ней на поклон ходят дворовые мужички – конюхи, работники, строители. Она отвечает за их стол, привечает на кухне, раздаёт указания. Так как Борис не женат, а мать его живёт в поместье с Михаилом, то главной женщины в доме нет. Вместо неё всем распоряжаюсь я.

И приструнить сластолюбца некому – со слов Авдотьи, отец покойный только и мог, но его нет уж несколько лет. А сейчас, когда государыня Марфа прочит его своей правой рукой, и подавно никто ему не указ. Держит при себе девку крестьянскую в качестве полюбовницы, развлекается, в меха её наряжает. И будет делать, что захочет, и дальше.

Помимо многочисленных слуг, в доме из родни – никого. И дом наш – не абы где, а в Китай-городе, комфортная усадьба за высокими деревянными стенами. Тут, помимо деревянного терема на каменной подклети, ещё много разных строений: конюшня, амбар, хлев, птичник, каретный сарай, отдельный терем для матери, когда та наведывается в Москву в редкие гости.

Кучеряво живёт Борис свет Михайлович, полностью в своё удовольствие. Ох, и зря ты, сердечный, выступил против царской невесты Марьи Хлоповой. Не ровен час, лишишься ты своей барской воли, сошлют тебя в Самарское захолустье, где будешь коровам хвосты крутить!

Но до того момента мне нужно извернуться и каким-то чудом, не иначе, попасть к своему законному мужу. Поэтому мне нужен план. И всё своё воображение, чтобы провернуть то, что вырисовывается.

В груди холодело от того, что предстояло воплотить в жизнь. Смогу ли? Хватит ли хитрости и смелости?

Но, поняв, что пустыми размышлениями дело не сдвинешь, я принялась воплощать свою задумку в жизнь.

***

За окном уже вечерело. Я, пока ещё совсем не стемнело, присела прихорашиваться. Распустила волосы, собранные в косы, и оставила их свободно струиться по плечам. Волнистые пряди красиво обрамляли лицо, и я добавила к венцу дополнительные височные подвесы, и на лоб тоже осторожно опустила цепочку с бисерными нитками. При каждом движении головой они колыхались, притягивая взгляд. За ушами, в ложбинке межде грудей, под ключицами и на запястья нанесла по капле розового масла.

Губы помазала кусочком сала, чтобы блестели, и усмехнулась. Синющие глаза были яркими, словно топазы, румянец так и играл на щеках. Надевая свежую рубашку нежно-розового цвета и приготовив разноцветные платки, почувствовала себя уверенней.

Во-первых – и это важно! Я не беременна.

Во-вторых – сегодня могу не бояться поползновений со стороны пресветлого боярина.

В-третьих – я приготовила ему такую программу, что сама уже вся обзавидовалась. Повезёт же сластолюбцу!

Ближе к вечеру, в покоях барина начала приготовления. Ещё раз повторила свои указания бабке Авдотье, притащила с помощью немногословной Алтын всё необходимое наверх. Ну, с Богом!

Открыв дверь, Борис застыл на пороге в немом изумлении. Я довольно улыбнулась и грациозно поднялась с пола, направившись к нему.

Вдоль стен всей опочивальни стояли небольшие кадки с водой, в которых стояли свечи. Как я их прикрепляла ко дну, а потом заливала водой, чтобы не всплыли – отдельная история. Но эффект того стоил: пламя свечей мягко отражалось в воде и мерцало, подчиняясь любому дуновению ветерка. Создавалось ощущение, что в комнате светлее в два раза. Физика!

На окне стояла самодельная аромалампа: в расплавленный воск толстой горящей свечи (самой широкой из всех, какие я нашла) я капнула немного розового масла, и теперь всё вокруг благоухало.

В центре комнаты, прямо на пушистом персидском ковре с замысловатым узором, я накрыла дастархан. Пустой стол для этого был убран к стене и накрыт чистой тканью, стулья вообще унесены из комнаты.

Дастархан – это обеденный стол на полу. В моём времени на пол стелется скатерть или клеёнка, вокруг – мягкие пледы или матрасы, маленькие подушечки. И гости садятся вокруг, кушая по-восточному на полу. В Казахстане, откуда я родом, это вполне обычное дело, особенно на традиционных застольях.

В центре стола высился серебряный кувшин с вишнёвой наливкой. Хозяйское вино Авдотья не разрешила брать, оно было под замком и только с разрешения хозяина. А вот наливки – сладкой да тягучей – было вдоволь. Рядом с наливкой – большое, но пустое серебряное блюдо. Тут же – мисочка со свежей сметаной, две солонки: в одной соль, в другой – свежесмолотый перец. Тонко нарезанные бочковые огурцы, переложенные давленым чесноком – пряно и остро. А в четвертой миске – моя гордость. Взбитые противной Машкой постное масло, яйцо, горчица, уксус и соль. Майонез! В семнадцатом веке! Я внутренне смеялась, пока стояла над девкой и заставляла взбивать смесь активнее. А потому что не фиг меня потаскухой обзывать! Арина, может, и была потаскухой – но не я.

Грациозно поднявшись со своего места у дастархана, я позволила Борису оглядеть свой наряд. При виде него зрачки его расширились и ореховые глаза стали совсем тёмными. Поверх тонкой розовой рубашки без вышивки на талии был повязан платок большим треугольником. Он длинной бахромой спускался почти до колен, подчеркивая округлые бёдра, и очерчивал талию, по обычаю скрытую за бесформенным сарафаном.

Другой платок был повязан сверху, в виде топа, на груди. Его бахрома спускалась до талии и тоже игриво покачивалась в такт моим движениям.

Современные мне мужчины бы усмехнулись, увидев, в чём я собралась развлекать боярина. Но по меркам семнадцатого века я был одета вызывающе.

Сама же я чувствовала себя вполне защищённой от нескромных глаз, да ещё и затянутой, как в броню, в экзотические цветастые платки. Волосы вились и спадали на плечи, и выглядела я очень необычно для того времени.

Борис, помедлив, вошёл в комнату, а сзади него уже юркнула сухонькая Авдотья. По моей просьбе она принесла закрытый чугунок с едой и поставила рядом с пустым блюдом на дастархане.

Потом, поклонившись барину, тихонько закрыла дверь и мы остались одни.

Меня вновь охватила дрожь, и я обхватила себя руками за плечи, чтобы успокоить. Пока я весь день развлекалась, придумывая, чем бы удивить пресыщенного боярина, как-то не особо задумывалась над тем, что останусь этим вечером с ним наедине.

Но когда в большой комнате стало тесно от присутствия в нём мужчины, так похожего на Михаила, я оробела.

Внезапно он улыбнулся, оглядев свою изменившуюся опочивальню. Подошёл к кадке с водой и потрогал её, подивившись на свечи. Потянул носом воздух. Потом в два шага преодолел расстояние между нами, и, протянув руку, потрогал мои волосы.

– Это мне в тебе и нравится, Арина, – нарушив молчание, протянул он. – Никогда не сдаёшься! И всё обращаешь себе на пользу.

Я рассмеялась низким смехом и его звук вывел меня из транса. Опустившись на колени, я жестом пригласила Бориса сесть напротив.

– Разреши, боярин, угостить тебя по-татарски, – произнесла я и намеренно вскинула на него глаза, тут же спрятав взгляд за длинными ресницами.

Не дожидаясь ответа и стараясь перехватить инициативу, открыла чугунок и оттуда повалил пар. Горячо! И Авдотья не дала никакой длинной ложки, чёрт!

Улыбнувшись, я покрепче обхватила чугунок полотенцем и вывалила содержимое на серебряное блюдо. Большие ароматные куски теста с завёрнутым в него мясом вывалились на поднос, распространяя божественный аромат.

– Извольте откушать манты, милостивый государь, – чем больше я волновалась, тем ниже опускался мой голос.

– Так чем же я, по-твоему, буду их кушать? – насмешливо спросил Борис и я, подняв на него глаза, увидела, что он улыбается. Доволен.

– Их руками едят, – улыбнулась я в ответ и осторожно схватила первый, огненный ещё, мант. Окунула в мисочку со сметаной, откусила. По запястью тут же потёк горячий сок. Слизнув его, я откусила ещё кусочек и закинула в рот тонкое колечко острого огурца. Прикрыла глаза, пока жевала, и с удовольствием облизнулась.

– Это очень вкусно!

Борис, не отрывая от меня глаз, схватил большой мант и, чертыхаясь, практически утопил его в сметане, уронив в мисочку. Потом ловкими пальцами достал, надкусил, прожевал. Прикрыл глаза, демонстрируя удовольствие.