Анна Чернышева – Царская невеста. Я попала. Книга 2 (страница 5)
– Ох ведь ироды-то, а. Кто успел уже косу твою знатную-то отрезать? Ах, какое богатство было – хвост густющий, толщиной в руку, да на вид – чистый лён! Узнаю, кто тебя обкарнал – прокляну!
Так вот оно что! Это пока я в подвале валялась, кто-то умудрился своровать мою косу? Кому такое в голову-то пришло?
– Да кому моя коса нужна, бабушка? – сказала я и удивилась низкому голосу. Надо же! Такой грудной, с хрипотцой. Хороша, видать, была Арина. Льняные волосы, коса толщиной в руку, синие бездонные глаза, высока ростом – бабка вон мне еле до плеча доходит. Да голос низкий, чарующий. Хотя, почему была? И теперь есть…
– Да мало ль кому! Продать басурманам, или колдовать вон… Ну, ироды, узнаю, прибью! – сверкнула синющими глазами бабка. С характером!
– Это ничего, бабушка. Давай сделаем пучок да под косынку уберём! – прервала я её стенания.
– А и то, правда! – и бабка вытащила из-за пазухи ленту и вплела её в косу. Волосы до плеч – эка невидаль, да с ними ещё легче управляться, чем с длинными!
Я взяла косу, замотала в низкий пучок и потянулась за косынкой. Повязала её назад, по-крестьянски, а бабка подала венец – головной убор, очень похожий на кокошник. Только пониже в середине и концы его более высокие, не сужаются до ширины ленты.
Повязала, да поохала:
– Ну вот ты и снова на себя похожа! Красавица моя! Щёчки жизнью налились, да порозовели. Ты токмо побереги себя, как рана на голове заживёт, в баньку тебя свожу. А пока не стоит. А опосля-то я тебя сама попарю, с травками заветными, да с притираниями, пуще прежнего будешь! – и бабушка ласково прижала меня к своей груди.
– Ты поешь, поешь, милая, – она пододвинула ко мне белёсый овсяной кисель, краюху ароматного хлеба и налила ещё горячей медовухи. Я быстро съела всё подчистую.
– Машка! – я вздрогнула, а на зов бабки прибежала молодая девица с заспанными глазами. – А ну прибери тут да за печкой пригляди, а я пойду внучку в покои её отведу, пусть отдыхает. Дождись меня, как приду, так отпущу. Да только не засни мне! А то получишь так, что сидеть потом не сможешь!
Покои? Становится всё интересней и интересней. Бабка крепко взяла меня за руку и повела на второй этаж по величественной деревянной лестнице, устланной ковровой дорожкой. Как и в поместье Салтыковых, тут подклеть – подвал – был каменным, а вот первый и второй этаж сложен из брёвен. Здесь было теплее и дышалось легче, чем в холодном подземелье.
На втором этаже из небольшого коридорчика двери вели сразу в четыре разные комнаты. Но мы прошли мимо них и вышли на галерею – крытый переход в следующее здание, с окнами по обеим сторонам. Тут было прохладно. Выйдя на такой же лестничной площадке, я заметила четыре двери в комнаты. Получается, планировка была зеркальной. Старушка же, не тратя время зря, толкнула самую крайнюю дверь и, схватив факел со стены, внесла его в комнату.
Я вошла и сразу же отшатнулась – здесь окна и шкаф были завешаны чёрной тканью, которую бабушка тут же сорвала. На столике у кровати и у окон стояли заплывшие свечи, которые она стала поспешно зажигать.
Воздух был тёплый – я подошла к светлой печи, покрытой узорчатыми изразцами, и прислонилась к ней всем телом. Хотелось вобрать в себя тепло до последней клеточки, согреться, почувствовать себя в безопасности.
Бабушка подошла, погладила по руке.
– Никак не согреешься, ясная моя? – смотрела пытливо в глаза. Я кивнула.
– Ну, ну, не бойся. Всё теперь хорошо! Рана твоя заживёт, и ты снова запоёшь, расцветёшь, ярочка моя!
Она гладила меня по руке, а мне хотелось заплакать.
– Бабушка, расскажи, что со мной случилось? Я ничего не помню!
– Охо-хо, горюшко ты моё, – прошептала она. – Да коли б кто знал, что приключилось-то с тобой. Ночью, говорят, ты ходила с закрытыми глазами, да вот с лестницы-то и сверзилась! Ещё день назад скакала да прыгала, как козочка, а вчера ночью услышали мы грохот, да прибежали, а ты уж бездыханная лежишь…
Бабушка заплакала, вытирая глаза кончиком передника. Мне стало её жаль, и я притянула её к груди. Она отстранилась, посмотрев на меня снизу вверх:
– Ужо как я тебя выхаживала.И чуяла ведь – дышишь. Незаметно, как летний ветерок, но есть дыхание… Но к вечеру ты побледнела, похолодела… Вот боярин и велел в подвал снести, чтобы завтра похоронить… А нет, права я была! Живая ты! Только вот чья-то подлая душонка пробралась-таки, косу тебе отрезала. Ух, узнаю, не сносить тому головы!
Бабка взяла себя в руки и прошептала:
– Ты ложись, отдыхай. А дверку-то я запру, чтобы ты по ночам больше не ходила! Или ты сама запри изнутри, вот ключ-то я тебе и оставлю.
Она вышла, подождала, пока я запрусь изнутри, и пошаркала обратно в кухню. И я, наконец-то, осталась одна. Ключ в моей руке приятно холодил кожу. Запершись в комнате, я почувствовала себя значительно лучше. Вдох-выдох, Маша. Кажется, шалость удалась, хоть и с поправками. Настала пора действовать.
Первым делом надо было обыскать комнату, чтобы понять, кто я такая и какое положение занимаю в доме. В шкафу лежали важные девичьи вещи.
“Надо же, не растащили, ироды”, – подумала я. – “Косу отрезали, а имущество не спёрли!”
Осторожно перебирая гребни из дерева и кости, расшитые налобные повязки, ожерелки, покрытые неровным речным жемчугом и гранёными бусинами, я удивлялась.
“Кто ты, Арина? Бабка у тебя на кухне служит, но упакована ты знатно. Не может быть у крестьянки стеклянного флакона с деревянной пробкой, внутри которого – дай угадаю – розовое масло? Да оно целое состояние стоит!”
В маленькой деревянной коробочке с крышкой я нашла тоненькие полоски серебряных колечек с камушками и без. На двух моих пальцах красовались золотые ободки – два колечка на левой и правой руке. На груди, на простом шнурочке из плетёных хлопковых нитей, красовался маленький золотой крестик. В другой коробочке лежали длинные серьги и подвесы. Височные и налобные украшения, нитки из бисера и россыпь из бусин, очевидно, для вышивания.
В нижнем ящике шкафа были ровными стопочками сложены тонкие рубашки из белёного полотна. Моток разноцветных шёлковых лент. Высокие стопки с сарафанами.
Сундук в углу был полон вещами из приданого – тут были полотенца, медная посуда, простыни из мягкого льна, верхняя одежда, меховая муфта на руки. Я всё больше мучилась загадкой – кто я? Богатое приданое, собственная комната в высоком тереме, на одном этаже с хозяевами. Дорогие украшения, одежда, притирания.
Просторная комната – деревянная кровать с пологом, лавка, стол и – о Боже – зеркало!
Это действительно было зеркало! Я потрогала его руками и присвистнула – не зеркало, а тщательно отполированное серебро, но видно себя прекрасно!
Огромные синие глаза, обрамлённые чёрными ресницами. Тёмные брови – не какие-нибудь там светлые или русые, которые размывали лицо. Нет, выразительные и яркие брови и при этом светлые волосы. Разве такое бывает? Черные ресницы, как стрелы, обрисовывали глаза и делали взгляд выразительнее, а синий цвет глаз – ещё ярче. Густые волосы сейчас скрывала косынка, и я сняла её, разглядывая себя. Волосы цвета вычесанного льна, которое я как-то раз, в имении Салтыковых, держала в руках. Тогда льняной хвост отливал тусклым платиновым оттенком – вот и сейчас мои волосы, вновь расплетённые и собранные моей рукой – отливали таким же тусклым цветом, как изабелловая окраска у лошади. Боже мой, да я настоящая красавица!
Полные розовые губы, сейчас покрытые трещинами и язвочками. Точёный подбородок, идеальный угол молодости. Маленькие ушки с дырочками для серёжек.
Я поспешно скинула и сарафан, и сорочку, оставшись нагишом на тёплом красном ковре. Осмотрела себя: полная упругая грудь, тёмно-розовые соски, впалый живот… Чудо как хороша! Длинные ноги, тонкая талия… Крепкая попа, изящный изгиб бёдер. Мне снова повезло!
Вспомнив Феофила, я невольно провела руками по бледному телу – а могла ведь и в ту бабку попасть, которая меня внучкой зовёт…
Довольно хмыкнув, я решила, что мне всё-таки повезло. Я в тепле, ко мне хорошо относятся, у меня дорогие украшения и одежда. Для первого дня этого достаточно. Завтра будет утро, и я потихоньку разузнаю здесь всё. Кто я? Какой сейчас год? Где мы находимся? И самое главное – что с моим мужем и сыном?
Я накинула чистую, благоухающую травами сорочку из шкафа – не хотелось больше находится в той, пропахшей холодным подвалом и смертью, и залезла под пуховое одеяло. Дунула на свечу, погасив её, и погрузилась в кромешную темноту.
***
Кто-то скрёбся в дверь и тихонько постукивал по ней, требуя впустить. Я замерла и прислушалась. Но человек не уходил. Он тёрся об дверь, как огромный кот, и требовал впустить. Я похолодела. Осторожно спустила ноги на пол и на цыпочках, не дыша, прошла к двери. Прислонила ухо к тёплому дереву.
Человек прижался к ней всем телом и что-то бормотал, продолжая скрестись в дверь. Наконец, любопытство пересилила и я пошла за ключом, намереваясь отпереть и узнать о себе немного больше.
Вставив ключ в замочную скважину, я почувствовала, что создание по ту сторону деревянного полотна замерло. Я провернула ключ и на секунду помедлила – уж больно странным казалось мне ночное посещение.
А, к чёрту! Где наша не пропадала? Марья я или нет?
Приоткрыв дверь, я отошла на пару шагов и напряжённо вгляделась в темноту. Высокая тень скользнула в комнату и закрыла за собой дверь, снова провернув ключ в скважине.