Анна Чернышева – Царская невеста. Я попала. Книга 2 (страница 4)
Помещение оказалось большим. Я то и дело натыкалась на бочонки, на сундуки, на какие-то непонятные мне предметы. Пару раз больно ударилась мизинцем. От холода я уже почти не чувствовала ни рук, ни ног, когда наконец-то вместо холодного камня под ладонями оказалось гладкое дерево.
Ощупав дверь снизу доверху, я нашла массивное металлическое кольцо, служившее ручкой. И начала остервенело им стучать. Хотелось кричать навзрыд, но я боялась потерять драгоценные силы. Умереть тут от холода и голода – оригинальная насмешка судьбы…
Внезапно дверь отворилась внутрь и ударила меня по лбу. Я хлопнулась на пол, но тут же вскочила на четвереньки.
– АААААААААААААААААААААААА, – до ушей донёсся сперва звук, а потом глаза резанул свет. Свеча, которую держал пришедший, упала на пол и потухла.
Я, не обращая внимания на боль, проворно выползла на четвереньках из каморки и попала в коридор, устланный домоткаными половиками. Пол показался мне тёплым и родным, и я припала к нему всем телом, впитывая тепло. Потом рукой нащупала свечу и поползла туда, где на стене за поворотом неясно мерцал отблеск света.
Оглянувшись назад, я заметила в кромешной тьме открытую настежь низкую деревянную дверцу, которая вела в непролазную темень. Да уж, ни за что больше я не хотела бы там очутиться…
За поворотом было светлее – на стенах горели два факела. Ага! Поднявшись, я потянулась наверх, к теплу и свету, и зажгла крепко зажатую в кулаке свечу.
Погрев руки по очереди у пламени факела, я вдруг ощутила, как закололо пальцы на ладонях и ступнях .Начали отогреваться? Не отморозила ли я их, часом?
Осторожно ступая босыми ногами, я поднималась наверх по винтовой лестнице. Она была прорублена между двумя каменными стенами, и я избегала к ним прикасаться – они были ледяными. Ширина ступенек как раз позволяла свободно пройти одному человеку.
Наверху послышался топот ног и крики. Потом приглушённый шёпот: «Да ведьма, ведьма, говорю же! Не показалось, нет! Вот те крест!»
Я пошла быстрее, торопясь выйти в дом из подвала, чтобы меня не успели спихнуть обратно, в холодное подземелье. Когда последняя ступенька была преодолена и я взошла на устланный ковром пол, у прохода уже столпились люди.
Бабы были одеты в полосатые сарафаны, головы – в платках, мужики – в просторные штаны и рубахи, вышитые по вороту.
– Слава тебе, Господи! – пробормотала я и размашисто перекрестилась. Я в прошлом!
Толпа дружно отпрянула, а кто-то истошно завопил:
– Серебро, серебро неси! Да поживее!
Я стояла и смотрела на них, не двигаясь. Безусловно, являла собой жуткое зрелище. Наверняка вся синяя от холода, в светлой рубашке, босая, с распущенными короткими волосами и со свечой в руке. Ну чисто ведьма из Вия!
Тем временем кто-то притащил огромный серебряный поднос и, заслоняясь им, как щитом, начал наступать на меня, крича:
– Изыди, ведьма!
Я же во все глаза смотрела на себя в отражении подноса. Светлые русые волосы криво обкромсаны, бледное лицо с огромными синяками под глазами, искусанные в кровь губы. Глаза – огромные и синие. Хороша, Маша. Да не Маша!!!!!!!!!!
Я вцепилась двумя руками в поднос, выронив свечу. Разглядывала себя: не то! Не то лицо, не те глаза, не та женщина. Не Марья! Тело другое!
Я вдруг выронила поднос, который с громким стуком упал на пол, согнулась пополам и начала хохотать. Боже мой, я вернулась. Вернулась, мать твою!!! Но куда? И кем?!
Вцепившись в свои волосы, я начала их выдирать. Где Маша! Хочу Машу! Ну почему, Господи?
Внезапно чьи-то мягкие и тёплые руки подняли меня с пола и я увидела перед собой низенькую сухонькую старушку. Её глаза были широко распахнутыми и очень похожими на те, что я увидела в своём отражении.
– Внученька? – вопросительно спросила она и по дрожащему голосу я уловила неподдельное горе и внезапно проснувшуюся надежду.
– Бабушка, – прошептала я и почувствовала вдруг, как дрожу всем телом.
Старушка сняла с головы платок, обнажив седую голову, и накинула мне на плечи.
– Чаво уставились? А ну быстро, несите платье, тёплые носки, печь топите! Не видите – Аринка моя ожила!
Толпа итак уже успела поредеть, и кто-то и правда припустился бежать. Старушка же приобняла меня за талию и осторожно повела по длинному коридору куда-то вперёд и вправо.
По запаху тепла и поднимающейся опары я почувствовала, что мы идём в кухню. Живот подвело от голода, а всё тело начало сильно болеть. Я почувствовала, как с затылка потекла капелька крови.
Старушка тоже ощутила тяжёлую каплю, упавшую ей на рукав, и засуетилась.
– Ой, да что ж это такое творится-то, люди добрые… Угробили мне внучку-то, а! – запричитала она. – Воды грейте, да марш все из кухни! Лечить кровинушку буду!
И, усадив меня перед огнём, она накрыла меня стёганым одеялом и принялась колдовать за моей спиной над затылком, велев опустить подбородок на грудь.
Я же, ошеломлённая произошедшим, пыталась собраться с мыслями. Говор старушки, обстановка – всё походило на то, что время мы с Ёсей рассчитали верно. Но вот то, что я могу попасть в чужое тело, я не предусмотрела. Хотя… понимала же, что после молнии Марьино тело вряд ли выживёт… И всё же, уголёк надежды теплился. Как и вера в божественное Провидение.
Тем временем старушка копошилась в волосах, то больно надавливая и выпуская свежую кровь, чтобы не было нагноений, то промокая её чистой тканью, то осторожно промывая. Я сидела, терпеливо ожидая, и только прикусывала сухую губу, чтобы не вскрикнуть.
Рождение никогда не бывает без боли. Вот и ты, Маша, родилась. Только ты теперь какая-то Арина, и где ты очутилась на сей раз – одному Богу ведомо.
Глава 3
– Ну вот и всё, моя хорошая, – пробормотала старушка и поцеловала меня в макушку. Я всхлипнула. Нервы не выдержали. Мой фирменный неуместный хохот превратился в плач. Я ожидала всего, чего угодно – но не того, что я буду не я.
Какая к чёрту Арина? Какая бабушка? Я что – крестьянка? Меня угораздило вернуться в тело крепостной после того, как я была невестой самого царя? Вот уж, действительно, насмешка судьбы…
– Бабушка, – разлепила я спекшиеся губы. – А что со мной случилось?
– Ты погоди, погоди-ка. Давай-ка я тебе тёплого питья дам и одену, а опосля уж и разговоры будем разговаривать, – засуетилась бабушка и впихнула мне в губы выдолбленный деревянный кубок, в котором была какая-то янтарная горячая жидкость.
– Я немного медовухи боярской тебе погрела, чтоб силы влить. Ты пей, пей, родная, – кудахтала она, а я втянула носом воздух над кружкой. И правда – мёд. Жидкий, сладкий, животворящий. Пила мелкими глотками, стараясь не обращать внимание на тех, кто глазел на меня, то и дело пробираясь на кухню.
Бабка моя, видимо, обладала тут какой-то властью, потому что грозилась пришедшим и выгоняла их вон. За окнами стояла тьма – была непроглядная ночь, и я поняла, что всем в доме уже полагалось спать.
У печи возился молодой парень – стараясь не глядеть на мои босые ноги и голые руки, он подбрасывал в ненасытное нутро печи дрова и жарче разгонял огонь. Я же согревалась и оттого чувствовала боль во всём теле острее, чем раньше. Свернувшись в калачик, я подняла ноги на лавку и пыталась руками согреть ледяные пальцы на ногах. Только бы не отморозила…
Потихоньку оглядывала кухню. По стенам были развешаны пучки трав – я угадала зверобой, душицу, донник, полынь, чертополох и ещё какие-то странные пучки. Тут же связками висели луковицы. На верхней полке лежали рыжие продолговатые тыквы. Деревянная и медная посуда лежали на разных полках, а вот серебряная – в отдельном шкафу, куда проворная бабка убрала серебряный поднос и закрыла его на ключ.
У печки лежали дрова и в навесном шкафу красовались чугунки, ухваты, ещё какие-то незнакомые мне посудины. По бокам у стен стояли плетёные корзины. В одной лежали жёлтые репы, в другой – бурые бока свеклы. Странно, разве не в подвале хранят корнеплоды? Они же быстро прорастут на жаркой кухне?
Бочонки, бочонки – целый ряд. Пузатые стеклянные бутыли. Пол устлан половиками, сшитыми из ярких разноцветных лоскутов. Вдоль другой стены – длинная широкая лавка, а вдоль неё – такой же длинный стол. Я сидела на точно такой же лавке, поставленной с другой стороны этого чисто выскобленного стола.
– На-ка, одень, – оторвала меня от мыслей бабушка, протянув сарафан, душегрею и платок. – А ну, пошли вон, ироды!
Похоже, весть о моём чудесном воскрешении облетела весь дом, потому что у двери в кухню толпились люди. Кто-то уходил, кто-то приходил, и я сделала вывод, что терем большой и богатый, раз в нём обретается так много народу.
Бабка захлопнула дверь перед любопытными, и я начала одеваться. А ещё про себя решила помалкивать, да больше слушать, чтобы ненароком не ухудшить своё положение. Мне очень не понравились возгласы о том, что я ведьма, которые услышала во время своего эпичного появления.
Накинув сарафан, продев руки в домашнюю душегрею из парчи, сунув ноги в мягкие домашние туфли наподобие бабуш, я подивилась. Если я крепостная – то откуда такие наряды? Парча, вышитые туфли, яркий цветастый сарафан, по груди которого пришиты мелкие жемчужинки – явно не одежда простой крестьянки. Кто же я?
Бабушка тем временем расчёсывала мои волосы деревянным гребнем и сокрушалась: