Анна Чернова – Сибирское лето нас (не) вернет! (страница 3)
— Дурной-то дурной, а Танька опять вся белая. Как бы мальчишку это всё не задело.
— Типун тебе! Митька же у Людки остался...
Фразы цепляются друг за друга, но картинка не складывается, и я не переспрашиваю — не хочу, чтобы бабы знали, что я подслушиваю. Они и без того смотрят на меня как на подсудимого.
К вечеру двор пустеет. Сижу на крыльце, допиваю медовуху деда Михея и думаю о Тане. О том, как она стянула платок на кладбище, и волосы упали на плечи, и у меня перехватило дыхание — а я даже не сразу понял, что это она.
Танька Мельникова, простая соседская девчонка с косой, превратилась в женщину, от которой невозможно отвести глаза. И эта женщина три года кормила мою мать с ложки, пока я строил империю из бетона и денег.
Совесть грызёт так, что медовуха не помогает.
Хотя — если честно — я ведь ей ничего не обещал тогда. Мы просто встречались одно лето, нам было хорошо, но я никогда не клялся в вечной любви и не надевал ей кольцо на палец. Мне было двадцать два, ей восемнадцать, и впереди у меня была Москва, институт, стажировка, весь огромный мир за пределами Капелановки. Я хотел вырваться из нищеты, в которой задыхался всё детство, и вырвался. Разве это преступление?
Преступление — то, что я сказал ей на прощание. Вот это я помню хорошо, хотя десять лет старался забыть. «Мне нужно вычеркнуть всё это.» А ведь она тоже была частью этого «всего». Можно сколько угодно убеждать себя, что я имел в виду деревню и нищету, но Танька-то услышала другое. И правильно услышала, если уж совсем перестать врать самому себе.
Встаю, ополаскиваю лицо холодной водой из рукомойника на крыльце и иду к ней. Зачем — сам толком не знаю. Извиниться? Поблагодарить за мать? Или просто посмотреть на неё ещё раз, потому что не могу выкинуть из головы ее волосы, рассыпавшиеся по плечам?
Дом Мельниковых на другом конце деревни — маленький, потемневший от дождей, с резными наличниками, которые покрасили свежей краской. За низким забором виден двор: натянута верёвка, и Таня развешивает бельё, привычно перекидывая через плечо мокрые простыни. На ней выцветшая майка и старые джинсы, волосы убраны в хвост, и она так сосредоточена на своём занятии, что не сразу замечает меня у калитки.
—Тань… – зову я, а взгляд почему-то фиксируется на ярких детских футболках.
Таня вздрагивает и перехватывает мой взгляд. Мне кажется, что она бледнеет. Таня сдёргивает футболки с верёвки и швыряет в пластиковый таз у ног.
— Чего тебе? — бросает она, не оборачиваясь, и развешивает следующую простыню прямо поверх оставшейся детской одежды.
— Поговорить хотел, — отвечаю, толкая калитку.
— Не о чем нам разговаривать, Семёнов. И мне некогда.
— Тань, я хотел сказать спасибо. За мать. За то, что ты для неё…
— За мать — это к ней на могилу, — обрывает, всё так же не поворачиваясь. — Я для неё делала, а не для тебя. Если тебе нужно что-то по дому или по документам — обращайся к Таисии Львовне.
Каждое слово — как щелчок по носу, точный и обидный. Руки у неё двигаются быстро, прищепки клацают, простыня хлопает на ветру, и я стою как дурак в чужом дворе, и меня накрывает злость. Десять лет в столице и управление собственной компанией наложили свой отпечаток. Я не привык, чтобы со мной так разговаривали. Особенно, если я пришел с миром.
— Ладно, — цежу, разворачиваясь. — Извини, что побеспокоил.
И тут из дома вылетает мальчишка.
— Мам, кто там? Игорь приехал? – голос пацана обрывается, и на меня таращатся светлые глаза.
— Нет, это… просто человек, дорогу спрашивал. Иди в дом, Мить.
Мальчишка щурится, и что-то в этом прищуре неуловимо знакомое. Не могу понять, откуда, но ощущение такое, будто я уже видел это лицо с упрямым подбородком и изучающим взглядом.
— Мить, в дом! — голос у Тани дрожит или мне снова кажется?
Пацан пожимает плечами и скрывается за дверью. Таня хватает таз с детскими футболками и тоже уходит, и дверь за ней закрывается с глухим стуком.
Стою у калитки и пытаюсь собрать в голове то, что только что увидел. У Тани сын? Может, у нее еще и муж есть?
Хотя это вполне нормально, что за эти годы она замуж вышла. Интересно, за кого? За Леньку Шувалова?
Бабы на поминках трещали про Танюшку, но так, будто она одна, ни слова про мужа. А мальчишке на вид лет девять? Что ж, она недолго тосковала по мне…
От этой мысли неприятно зудит в груди. Иду обратно к дому матери, и в голове крутится лицо пацана. Кого-то он мне напоминает? Шувалова? Нет, не то…
В доме тихо и пусто. Вчерашний холод ушёл — бабы днём протопили печку, и теперь в кухне пахнет дровами и чуть-чуть — маминой шарлоткой, которая намертво въелась в стены за полсотни лет. Открываю шкафчик в поисках стакана и нахожу на полке зарядку от телефона. Вроде современная. Забываю, что хотел выпить воды, проверяю и с облегчением обнаруживаю, что разъем моего мобильника подходит к зарядке.
Втыкаю шнур в розетку, подключаю свой мертвый «Самсунг» и жду. Через пять минут экран оживает, и на него начинают сыпаться уведомления — пропущенные звонки, сообщения, письма. Рабочий мир, от которого я оторвался на двое суток, напоминает о себе разом и безжалостно.
Семнадцать пропущенных от Кристины. Два от секретаря. Одно голосовое от тестя — будущего тестя, поправляю себя мысленно, хотя Аркадий Волконский давно ведёт себя так, будто я уже его собственность.
Набираю Кристину. Она снимает после первого гудка.
— Влад, наконец-то! Двое суток без связи! Я уже думала, придется тащиться за тобой в эту глушь.
— Телефон сел.
— А купить новый ты не мог? Я тут вся извелась, у нас послезавтра ужин с Красновыми, ты же помнишь? Ты когда вылетаешь?
Конечно, помню! Подписание контракта на жилой комплекс в Подмосковье, который Волконский-старший ведёт через свою компанию и который я должен строить. На кону космические деньги, и мне нужно сидеть в ресторане и улыбаться людям, которых я едва знаю, через день после того, как похоронил мать.
— Не знаю пока, — цежу сквозь зубы. — Только похоронили сегодня. Нужно с домом разобраться.
— Какой дом? Влад, оставь эту развалюху и не морочь голову! Папа и так недоволен, что ты сорвался без предупреждения.
Оставь развалюху. В этой «развалюхе» я вырос. Здесь моя мать пекла шарлотку, ждала меня к каждому празднику и умерла одна, потому что единственный сын был слишком занят ужинами с красновыми-сосновыми и иже с ними.
— Кристин, я успею, — обрываю разговор, и в моём голосе что-то такое, от чего она замолкает.
Нажимаю отбой и кладу телефон на стол. Странное ощущение — будто я только что разговаривал с человеком из другой жизни, хотя мы вместе уже несколько лет и свадьба назначена на сентябрь. Красивая, умная, образованная, из влиятельной семьи.
Кристина – как страйк в боулинге. Всё правильно, всё так, как я выстраивал с двадцати лет, когда решил, что вырвусь из Капелановки и стану кем-то.
Стал. Вырвался. Построил. И вот сижу в материной кухне, где пахнет детством, а во рту — привкус горечи после разговора с собственной невестой.
Отодвигаю телефон и тру лицо ладонями. Надо выспаться. Сейчас голова вообще не варит.
Засыпаю на старом диване в зале, не раздеваясь, и последние мысли перед тем, как провалиться в сон, Танин мальчишка. Где же я его видел?
Мысль вертится на самом краю сознания, дразнит и ускользает, и я засыпаю, так и не поймав её.
Глава 4
Всю ночь не сплю. Лежу, уставившись в потолок, и слушаю, как Митька бормочет во сне в соседней комнате. Обычно от этого бормотания мне делается спокойно — мой мальчик рядом, в безопасности. А сегодня от каждого его вздоха сжимается что-то внутри, потому что Влад видел Митьку. Стоял в пяти метрах от собственного сына и пялился на него, и вопрос в том, сложил он уже два и два или ещё нет.
К шести утра бросаю попытки заснуть, варю кашу и сажусь за стол с кружкой крепкого чая. Нужно дождаться Игоря — он обещал приехать сегодня к обеду.
Митька просыпается к восьми, выползает на кухню, лохматый и сонный, утыкается мне лбом в плечо и бурчит: «Доброе утро».
— Доброе утро, сынок. Иди умывайся, завтрак готов.
— Мам, а тот дядька, который вчера приходил — он подозрительный, – вдруг выдает сын, задумчиво ковыряя кашу и выбирая из нее изюм. Он всегда так делает – сначал съедает любимые ягодки, а потом уже расправляется с кашей.
— Почему? — как можно безразличнее уточняю я, хотя пульс в этот момент подскакивает под 150.
— У нас же одна дорога, и она тупиковая. Куда тут заблудиться?
Девять лет, а соображает как взрослый. Семёновская порода, чтоб её.
— Ешь давай, остынет, — увожу разговор, и Митька пожимает плечами, но по глазам вижу — не поверил. Он вообще чуткий, мой сын, ловит фальшь на раз, и я каждый раз удивляюсь, откуда в девятилетнем пацане столько интуиции. Уж точно не от меня — я в свои восемнадцать не разглядела очевидного.
После завтрака отправляю Митьку гулять, а сама берусь за уборку — мою полы, перетряхиваю бельё, чищу плиту. Пока руки заняты — мысли хотя бы не скачут по кругу, и можно делать вид, что всё под контролем.
Игорь приезжает, когда я вытаскиваю ведро с грязной водой на крыльцо. Его тёмно-зелёный УАЗ Патриот, тормозит у калитки, и Митька, который гонял мяч за домом, несётся через двор с криком: «Игорь! Ты привёз?!»
Игорь выходит из машины и вытаскивает из-за спины свёрток: «А то! Набор напильников, как обещал. Будем табуретку доделывать.»