Анна Чернова – Сибирское лето нас (не) вернет! (страница 2)

Отбрасываю лоскутное одеяло на своей кровати и со вздохом смотрю на стопку медицинских карт, которые я так и не разнесла по пациентам. Завтра обязательно сделаю. Когда переживу похороны.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и дышу — вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Так я учила тётю Тому, когда у неё подскакивало давление от волнения. «Танюшка, — хрипела она, сжимая мою руку, — зря ты влюбилась в моего оболтуса, дочка. Весь в отца пошёл. Тот тоже всё в город рвался, карьеру строить, а жену с годовалым сыном бросил и даже не обернулся.»

Она всегда так ворчала — вроде бы осуждая сына, а сама ждала его каждый день. Вздрагивала от звука машины на дороге, на каждый праздник, когда ещё ходила, накрывала стол для гостей — а вдруг Владик приедет, а у меня даже пирога нет? Пирог черствел, Владик не приезжал, и я молча убирала лишнюю тарелку, делая вид, что не замечаю, как тухнут её глаза.

Зато Митьку она обожала так, что иногда мне казалось — она через внука любит того сына, которого потеряла. Рассказывала про деда и прадеда, и Митька слушал, раскрыв рот, и задавал тысячу вопросов. Про отца он спрашивал только один раз — лет в шесть, когда в садике дети стали хвастаться папами. Я сказала, что его папа живёт далеко и не может приехать. Митька кивнул и больше не спрашивал, только с тех пор при слове «папа» в детских глазах мелькало что-то неуловимое.

Переворачиваюсь на бок и утыкаюсь взглядом в телефон на тумбочке. Там наверняка сообщение от Игоря — он всегда пишет перед сном что-нибудь вроде «Спокойной ночи, Тань, я рядом». Обычно от этих слов внутри делается тепло и спокойно, и я засыпаю с телефоном в руке. Когда мы начали встречаться, я сразу сказала ему про Митьку. Игорь тогда сказал, что пацан в семье - это классно, а на следующую встречу принёс Митьке набор для выжигания по дереву. С тех пор они не разлей вода — рыбалка, строгание, дроби, от которых Митьку трясёт, а Игорь объясняет по третьему кругу и не раздражается.

Сегодня не хочется читать сообщение Игоря. Перед глазами всплывает другое лето, другой вечер и другая я. Тощая, восемнадцатилетняя, с веснушками на носу и толстой русой косой через плечо. Влад тогда приехал на каникулы, от него пахло одеколоном, а не сеном, как от наших деревенских мальчишек. Я бегала за ним хвостом с четырнадцати лет, он это знал, да и вся деревня знала, и мне было наплевать. Но в то лето он вдруг посмотрел на меня другими глазами: «Танька, это ты, что ли? Ну ничего себе!» Одной фразы хватило, чтобы я пропала окончательно.

Всё лето мы не расставались. Купались в речке за Кривой балкой, таскали медовуху у деда Михея, целовались под старой яблоней, и я была так безумно счастлива, что просыпалась среди ночи и щипала себя за руку — вдруг снится. А потом, в середине августа, Влад предложил остаться ночевать у него, когда тётя Тома была на смене на элеваторе. И сделал меня женщиной.

Я верила — это навсегда. Я верила, что есть «мы».

А через неделю в Капелановку нагрянули его институтские друзья, среди которых была красивая девушка с короткой стрижкой. Она смотрела на Влада так, как смотрят на свою собственность, и он меня с ними не познакомил.

Накануне его отъезда под той яблоней, где мы всё лето целовались, я спросила, что будет дальше.

— Тань, ну ты же понимаешь. Здесь нет будущего. Мне нужно вычеркнуть всё это, чтобы двигаться дальше!

Всё это — деревню, мать, дом. И меня.

Я не заплакала. Я вообще ему ничего не сказала. Просто развернулась и убежала домой, и пролежала в своей комнате двое суток. Бабушка приносила чай и не задавала вопросов — она всё поняла без слов.

А через два месяца, когда разумных объяснений задержки уже не осталось, я поехала в райцентр и просидела сорок минут в туалете районной поликлиники, глядя на заключение гинеколога и пытаясь вспомнить, как дышать. Мне было восемнадцать, я жила с бабушкой на её пенсию, учиться уезжала через месяц, а отец моего ребёнка вычеркнул меня из своей жизни вместе с деревней и забором.

Бабушка, когда я вернулась и всё рассказала, ни секунды не колебалась: «Рожай, Танюшка. Мы справимся.» И мы справились. Я училась в медучилище с пузом, потом с младенцем на руках, который ночами орал так, что соседи по общежитию строчили жалобы коменданту. В конце концов бабушка с тетей Томой приехали и забрали Митю в деревню, а мне наказали спокойно учиться и стать лучшим сельским доктором. Пять дней в неделю я училась по утрам, а по вечерам подрабатывала санитаркой, а на выходные неслась в Капелановку, чтобы за два дня успеть наобниматься с перемазанным ягодами счастливым Митькой.

Позвонить Владу и сообщить про беременность мне тогда даже в голову не пришло. Человек, который вычёркивает из жизни мать и девушку ради карьеры, вряд ли обрадуется незапланированному ребёнку от деревенской. Я и сейчас так думаю.

С того лета минуло десять лет. Я выучилась на фельдшера, похоронила бабушку, вернулась в Капелановку, вырастила сына и почти избавилась от этого тупого, ноющего ощущения под рёбрами.

Утром натягиваю чёрное платье, которое надевала четыре года назад на бабушкины похороны, повязываю тёмный платок и долго разглядываю себя в мутном зеркале прихожей. Бледная, под глазами тени. Ну и ладно. На кладбище красавицей быть необязательно.

Митьку я оставляю у Люды вместе с ее пацанами, сунув всем троим по бутерброду и строго наказав сидеть во дворе и не лезть на забор. Митька хмурится — он хочет на похороны, он любил бабу Тому, — но я качаю головой, и он не спорит. Знает мой взгляд, когда спорить бесполезно. У Люды за калиткой притормаживаю и тихо цежу ей на ухо: «Если Влад Семёнов вдруг появится рядом — Митьку ему не показывай.» Люда сжимает мне руку и кивает, ничего не спрашивая. Она единственная, кроме тёти Томы, кто знает всю историю целиком.

У кладбищенской ограды уже полдеревни. Зинаида Петровна с Ниной Фёдоровной в первых рядах, куда ж без них. Все обнимают меня. Странно так — я тёте Томе не родня, а соболезнования все мне высказывают, а не сыну.

Влад бросает на меня удивлённый вопросительный взгляд, но я отступаю за спины соседей, стараясь спрятаться от него. Это глупо и по-детски, я прекрасно это понимаю, но ничего с собой не могу поделать. Мне двадцать восемь лет, я взрослая самостоятельная женщина, которую уважает вся округа, а при виде Влада Семёнова превращаюсь обратно в ту тощую дурочку, которая верила в любовь.

Батюшка из соседнего села читает молитву, женщины всхлипывают, Зинаида Петровна причитает громче всех, хотя при жизни с тётей Томой через день скандалила из-за межи. Я стою молча, стиснув зубы, и слёз нет — своё я отплакала вчера.

Народ начинает расходиться от могилы, и я понимаю, что нужно уходить, пока толпа ещё прикрывает.

Но едва разворачиваюсь в сторону выхода, как меня окликает знакомый до боли голос.

— Таня? — в голосе Влада смесь недоумения и узнавания.

Он, что же, не узнал меня? Меня вдруг такая злость едкая охватывает, что не могу сдержаться. Расправляю плечи и снимаю платок, давая волосам рассыпаться по плечам, и вижу, как у него дёргается желвак на скуле и расширяются зрачки.

— А что, я так сильно изменилась? — спрашиваю, и сама удивляюсь, откуда в моём голосе эта язвительность. Внутри всё ходит ходуном, а снаружи — ни единой трещины, потому что за десять лет я научилась прятать всё личное.

Он не успевает ничего сказать.

— Танюшка! — Люда возникает рядом, подхватывает меня под руку. — Пойдём, Петрович нас до дома подбросит.

Она уводит меня, и я затылком чувствую его взгляд так отчётливо, будто он приложил ладонь к моей шее.

Уже в машине у Петровича, когда кладбище пропадает за поворотом, разжимаю кулаки и замечаю на ладонях четыре красных полумесяца от собственных ногтей — глубоких, почти до крови.

Игорь не успел вернуться из командировки к похоронам. Позвоню ему вечером и скажу «да». Хватит выжидать непонятно чего. Мне двадцать восемь лет, у меня есть надёжный мужчина, который любит моего сына и ни разу за полгода не заставил нас с Митькой ждать и гадать. И я выберу его — ради себя и ради Митьки, ради нормальной жизни, где никто не скажет, что мы для него — «всё это», от чего нужно избавиться.

Глава 3

Влад

После поминок расходятся медленно. Бабы моют посуду, мужики курят у забора, и я торчу среди них — чужой в собственном дворе.

Узнаю Петровича с лесопилки, он утешительно хлопает меня по плечу. С ним его сын - Санька, с которым мы в детстве обносили смородину и алычу на краю деревни, а потом драпали от деревенских баб, которые надеялись успеть собрать на варенье до нас.

Дед Михей, совсем уже древний, еле ходит с палочкой, суёт мне бутылку своей медовухи и бормочет: «Помяни мать, Владик, хорошая была женщина. Не заслужила она так.»

Не заслужила — чего? Умереть? Или умереть, пока сын её занимался в Москве бизнесом вместо того, чтобы приезжать к ней почаще?

Жму руки на автомате. Голова гудит от бессонницы и самогона, который Петрович подливал не глядя. Женщины убирают со стола и переговариваются вполголоса, думая, что я не слышу. А я слышу — каждое слово.

— Танюшку жалко. Столько лет за Тамарой ходила, а он даже спасибо не скажет.

— Скажет, куда денется. Мужик он вроде не совсем пропащий, просто дурной.