Анна Чернова – Сибирское лето нас (не) вернет! (страница 1)
Анна Чернова
Сибирское лето нас (не) вернет!
Глава 1
Почти сутки в моей голове пульсирует только одна фраза: “Какого черта! Какого черта? Какого черта…”
С того момента, когда раздался звонок с незнакомого номера посреди совещания и незнакомый голос сообщил, что Семенова Тамара Всеволодовна скончалась утром, а похороны послезавтра…
Сразу вспомнилось, что последний раз я разговаривал с матерью два месяца назад. Она сказала: «Владик, приезжай, мне нужно тебе кое-что рассказать». А я буркнул, что перезвоню на следующей неделе. И не перезвонил. Ни на следующей, ни через одну…
Сильнее вжимаю педаль газа в пол и твержу сам себе: “Какого черта...”
Я в дороге почти сутки. Первым же рейсом улетел в Иркутск, там взял машину в аэропорту и вот уже шесть часов несусь в родные пенаты.
Дорога сужается, лес становится гуще, все чаще попадаются таблички с названиями, которые тупым ножом проходятся по сердцу, выуживая из памяти давно забытые эпизоды.
Только я их гоню прочь. Не время сейчас. Сейчас главное - успеть.
Хотя, какое к черту успеть! Я упустил момент безвозвратно… Мать не вернуть с того света. Не попросить у нее прощения… Не сказать ей, что люблю ее…
Стискиваю зубы и сжимаю руль. Мобильник давно сдох без зарядки, и это дополнительное испытание для меня – выпустить ситуацию из-под контроля, не иметь возможности руководить, направлять, требовать отчет и принимать решения.
Я зол на себя, что в суматохе забыл кинуть зарядку в сумку. И за то, что в аэропорту Иркутска среди ночи не оказалось магазина с приблудой для сотовых телефонов. И вообще я страшно зол на все и всех!
Покосившийся указатель “ Капелановка” сообщает, что я достиг пункта назначения. Асфальтированная дорога заканчивается буквально через сто метров после указателя, и я веду старый джип по кочках и ухабам в сторону родительского дома, все сильнее сжимая зубы и старательно игнорируя вспышки воспоминаний.
Знакомый деревянный забор, поправленный и покрашенный синей краской без моего участия. Калитка с наваренной еще отцом бабочкой из железного прута, коричневый почтовый ящик рядом. Новый по виду. В прошлый раз его не было.
Хотя последний раз я был здесь лет пять назад?..
Торможу возле дома и несколько минут просто сижу, со странным щемящим чувством рассматривая двор отчего дома. Старая яблоня стала еще ниже, ветки под тяжестью первого урожая белого налива склоняются почти по земли.
В ушах вдруг раздается звонкий девичий смех, а макушка вспоминает прилетевший сверху удар мягкого подгнившего яблока. Кожа вмиг покрывается мурашками. Трясу головой, выметая ненужные мысли. Но память упрямо подкидывает картинку, где двое молодых людей жарко целуются под этими самыми ветками старой яблони…А ведь мы просто прятались от деда Михея, чтобы не получить солью из его ружья по задницам, когда стащили у него бутылку с медовухой…
Прогоняю картинку из прошлого. Толкаю дверь и выхожу из машины во влажный и прохладный вечерний воздух сибирской деревни. Нажимаю ручку на калитке и громкий скрип несмазанных петель лупит по ушам, возвращая меня в сегодняшний день.
Пока шагаю к дому, машинально отмечаю, что двор не зарос бурьяном, а в дальнем конце двора появилась лавочка и навес.
Ступеньки деревянного крыльца жалобно стонут под моим весом. На секунду замираю перед распахнутой настежь дверью и решительно ныряю в полутемное помещение сеней.
В доме пахнет не так, как я запомнил. Вместо запаха свежей выпечки и чая с чабрецом нос неприятно щекочет холодный и как будто сырой воздух стылого помещения. Слышу негромкие женские голоса из зала. Я знаю, что увижу там гроб с телом матери. И вроде как готов к этому. Но сердце все равно делает болезненный удар и замирает при виде совершенно седых волос и абсолютно спокойного умиротворенного лица женщины, которая меня родила.
— Владик приехал, – слышу я оханье.
— Посиди,сынок, простись. Мы выйдем.
Я не вижу лиц этих женщин, не знаю, это соседки или кто. Я вообще не знаю, остановилось ли время в этом момент, или, наоборот, ускорилось в десятки и раз и пролетело секундой. Где-то на краю сознания мелькает запах — ромашка? — и тут же пропадает. Не знаю, был ли он. Может, память издевается.
Мама сильно постарела за эти пять лет.
Прости, мам, что не приехал раньше…
Когда выхожу на улицу, там почти стемнело. Слышу тихий разговор женщин, которые переместились на лавочку в конце двора.
— Тамарочка так мучилась, даже хорошо, что во сне отошла.
— А чего сын ее не отправила в столицу лечиться? Или заграницу? Вроде он бизнесмен у нее серьезный?
— Чем серьезней бизнесмен, тем меньше дела им до родственников. Не знаешь что ли? Они за деньги душу продают, – от укора в голосе женщины под ложечкой начинает неприятно сосать. Потому что правда всегда колет.
— Ну это мать все-таки…
— Мать его. А ходила за ней Танюшка. Кормила, мыла, ночами не спала, когда Тамаре плохо было. Если бы не Танька — мы бы Тому еще три года назад похоронили.
— Надо же. После всего, что он ей устроил, — вздыхает второй голос.
— А где, кстати, Танечка?
— Отправила ее домой поспать. Сама не своя девка, как Влад приехал. Видела, как смерть побледнела?
— Чего испугалась?
— Да кто его знает? Может, боится, что сынок Тамары дарственную на дом будет оспаривать?
— Тома отписала дом на Танюшку?
— Вроде да. Таисия Львовна как-то говорила, что нотариуса вызывала. Но что там да как на самом деле, кто его знает…
— Да при чем тут дом. Ты что, не поняла? Она его до сих пор…
Слышать этот разговор мне жутко неприятно, поэтому нарочно громко наступаю на скрипучие доски крыльцы. От шума голоса сердобольных сплетниц мгновенно затихают.
А у меня к ним один вопрос: Танюшка - эта та самая Танюшка, о ком я думаю?
И сам не знаю, хочу ли услышать подтверждение своим догадкам.
Возвращаюсь в дом. Прохожу в кухню за водой , и вдруг замечаю на подоконнике стопку книг с закладками. Возле раковины – кружку с остывшим чаем. На столе, покрытом клеенкой с цветочками – тонометр и картонные упаковки от таблеток, с наклеенными яркими стикерами.
Набираю стакан воды из-под крана, выпиваю залпом и выхожу из кухни. В темной прихожей спотыкаюсь обо что-то – женские тапочки…
Пока я проводил совещания и закрывал сделки — Таня кормила мою мать с ложки и подписывала ей таблетки по часам.
Та самая Татьяна, которой я десять лет назад сказал, что она и эта деревня — это все, от чего мне нужно избавиться, чтобы стать кем-то…
Глава 2
Половина третьего ночи, а я всё сижу на бабушкиной кухне с чашкой остывшего чая и слушаю, как старые ходики на стене отстукивают секунды. Из комнаты доносится тихое ровное сопение — Митька спит, беззаботно раскинувшись на всю кровать. Хорошо быть девятилетним пацаном, у которого завтра самое страшное — контрольная по математике, а не похороны единственной бабушки.
Надо лечь, надо хотя бы попытаться заснуть — завтра хоронить тётю Тому, и мне нужны силы, а не опухшее лицо и красные глаза. Но стоит закрыть веки, и перед ними сразу разворачивается одна и та же картинка: серый джип тормозит у синего забора, к дому шагает высокая тёмная фигура.
Я узнала его раньше, чем увидела лицо. Наверное, я побледнела, потому что Зинаида Петровна тронула меня за локоть и зашептала что-то про валерьянку, но я уже ничего не слышала. В ушах зазвенело, пальцы похолодели, и единственное, о чём я могла думать, — мне нужно уйти. Прямо сейчас, пока он не вошёл и не увидел меня.
Я успела выбежать из дома за секунду до того, как Влад вошёл. Перебежала через огород Нины Фёдоровны, чуть не навернулась в грядку с огурцами и очнулась только у своей калитки, когда прижалась спиной к забору и наконец выдохнула. Позорище какое — взрослая женщина, фельдшер, которую вся деревня уважает, скакала через чужой огород от мужика, которого не видела десять лет.
А потом поняла, что испугалась не только за себя.
Потому что Митька — вылитый отец. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, та же привычка наклонять голову набок, когда слушает. Любой, кто видел Влада хотя бы раз, посмотрит на моего сына и всё поймёт. Капелановка, конечно, давно всё поняла и перемолола мне кости, но деревня — это одно, а Влад Семёнов собственной персоной — совсем другое.
Тётя Тома знала с самого начала. Когда я пришла к ней с круглым пузом, она долго молчала, потом вздохнула и сказала: «Ну что стоишь, дочка, садись, чай стынет.» Ни намека на осуждение я ни разу не видела в ее взгляде. С того дня взяла надо мной негласное шефство — то банку варенья принесёт, то детские вещи откуда-то достанет, то вместе с моей ба посидит с младенцем, пока я бегаю по вызовам. Когда Митька подрос и стал называть её бабой Томой, она расплакалась прямо за столом и махнула рукой — мол, соринка в глаз попала.
Она так и не рассказала Владу. Я просила не рассказывать, и она обещала. Хотя вижу — последние месяцы это обещание давило на неё всё сильнее. «Танюшка, — начинала она осторожно, — может, всё-таки надо бы…» И я каждый раз обрывала: не надо. Ему не нужна была я — зачем ему мой сын?
Ставлю чашку в раковину и шлёпаю босиком в комнату. Заглядываю к Митьке — раскрылся, конечно, одеяло скомкано в ногах. Поправляю, убираю мокрую чёлку со лба. Во сне он выглядит совсем маленьким, хотя по росту уже догоняет ребят, которые на год старше. Порода Семёновых — все рослые, широкоплечие, упёртые, как бараны. Тётя Тома смеялась: «В деда пошёл, в моего батьку — тот тоже в девять лет телка мог удержать за рога.»