Анна Чарова – Миллениум (страница 9)

Непросто, но сейчас я однозначно справлюсь.

— Марина, дай мне часик. Я посмотрю на ноты, попробую вспомнить свою партию.

Марина отошла от инструмента и плюхнулась на края кровати, скрестив руки на груди.

— Я посижу тут, чтобы мама видела, что мы занимаемся.

— Конечно, не вопрос. Послушай меня, и, если посчитаешь нужным, укажи на ошибки.

Это все чудесно. Но как объяснить сестре, что я внезапно научилась играть профессионально? Я всегда лажала, она была гуру. Ладно, пусть считает, что несчастный случай спровоцировал резкое развитие моего таланта.

Я подошла к старенькому инструменту, смахнула пыль с лакированной крышки, осторожно коснулась названия, с каким-то особым трепетом обводя пальцем каждую букву: 'О-д-е-с-с-а"

Сколько слёз было пролито над этой клавиатурой! Сколько дней беззаботного детства прожигалось здесь: гаммы, этюды, пьесы. Каждый день по четыре-пять часов беспрерывной работы! Помню, перед экзаменом в пятом классе музыкальной школы моя мать решила превзойти всех. Она договорилась с моим педагогом разучить не соответствующее возрасту произведение. В итоге я справлялась с трудом. Как она психовала из-за моих неудач! И вот, когда до экзамена осталась всего неделя, я поняла, что не могу играть. Вообще. Стоило лишь немного пошевелить пальцами, как руку пронзала острая боль от самой кисти до плеча. Переиграла. Вместо успешной сдачи и признания — тугая повязка и полный мышечный покой. Ни славы, ни моря. Но физическая боль никогда не сравнится с той, которую причиняло безразличие матери.

Я считала себя плохой, негодной, бездарной. Ребенком, недостойным такой совершенной матери. Столько лет я боролась сама с собой! Всю свою жизнь пыталась доказать, что чего-то стою, что могу, что стану предметом гордости для неё. Да, я смогла. У меня было много учеников, своя студия, сотни успешных концертов. Я реализовалась как пианистка, но навсегда осталась нелюбимой дочерью.

Открыв ноты, я поставила их перед собой. Села, положила руки на клавиатуру. На секунду закрыла глаза и несколько раз сжала и разжала пальцы, словно учась пользоваться руками вновь, принимать их как что-то своё.

По ладоням разлилось приятное тепло, подушечки пальцев закололи. Интересные ощущения! Просмотрев ещё раз нотный текст, я осторожно опустила руки на клавиши. Сначала пальцы меня не слушались, заплетались и сбивались. Я понимала, что техники недостаточно. Ну ничего, это поправимо. Я привыкала к рукам, с каждым тактом музыка зазвучала увереннее.

Сырое произведение можно сравнить с ребенком, который учится ходить. Первые шаги робкие, неуверенные, а спустя время — бег вприпрыжку.

Временами музыка пробирала до дрожи — казалось, я касаюсь клавиш не руками, а сердцем. Когда-то ненавистный инструмент стал таким родным, таким податливым. Как котёнок, выброшенный на улицу непутёвыми хозяевами, которого добрые люди впустили в дом. Замызганный, грязный, израненный, поначалу он от всех шарахался, прятался под кроватью. Постепенно я приручила его, погладила, обласкала. И зверек замурчал. Ласково, с любовью, отдавая всё тепло маленькой души. Так сейчас под моими руками оживало фортепиано. Оно звучало, радовалось и плакало. Ноты рассыпались то звонким смехом, то горькими слезами.

Я стала с ним одним целым. Я вросла в него, как врастают корнями деревья. Этот инструмент — неотъемлемая часть моей жизни. Он не будет мне больше врагом, он станет мне другом, помощником. Я буду развиваться, просто добавлю к своему таланту ещё один.

Закончив играть, я взглянула на Марину. Она сидела неподвижно и боялась дышать, словно не хотела спугнуть что-то хрупкое и беззащитное. На её глазах блестели слёзы, она всегда очень тонко чувствовала музыку.

— Лёсь, это восхитительно! Я давно не слышала ничего подобного! — сияя глазами, проговорила она, — Когда ты научилась так играть? Я никогда не наблюдала в одном произведении такого смешения чувств! Ты словно жизнь прожила, пока играла!

Я задумчиво улыбнулась, закрыла ноты и села рядом.

— Марин, ну как ты думаешь, мы справимся?

Сестра молча обняла меня и погладила по спине.

— Малая, сто пудов. Я просто в шоке! Но так и не понимаю! Не понимаю, как такое может быть? Откуда в тебе столько уверенности⁉ Ты даже в ноты практически не смотрела!

Я не находила слов, сидела и улыбалась, как идиотка. Всё детство я хотела походить на Марину, даже музыку слушала такую же. А теперь она годится мне в дочери.

Мне хотелось как-то подготовить сестру ко новой себе, чтобы она приняла меня. Почему-то в памяти всплыли последние дни нашей жизни. Её слабый голос, боль и бессилие. Я должна во что бы то ни стало не допустить этого!

— Марина, знаешь, что я думаю? Мне кажется, когда я утонула, что-то произошло. Как бы тебе объяснить? Я стала немного иначе себя ощущать. Более взрослой, что ли. Возможно, это звучит как бред, но я так чувствую. Словно я переродилась. Ты смогла бы в это поверить?

Марина слушала, не перебивая. Дав себе минуту на размышление, сестра взяла меня за руку.

— Лёсь, знаешь, если бы я не услышала того, что произошло сейчас, я бы не поверила никогда. Даю голову на отсечение, раньше ты ни за что бы не справилась с этой задачей. И твои рассуждения… Не может девочка пятнадцати лет так чувствовать. И я не могу. Это необъяснимо. Но если это так, ты добьёшься больших высот. И знаешь, я с тобой. И не надейся, я не перестану считать тебя бесполезной мелочью, путающейся под ногами! — она заливисто рассмеялась и обняла меня снова, — Ну что, давай теперь в четыре руки? Эх, жаль маман не услышит.

— Так она тут была.

— Была. С папой в институт уехала. Погнали?

Глава 6

Там все живы, кто любил меня

Час совместной репетиции пролетел незаметно. Мы удивительно чувствовали друг друга. Музыкальные партии переговаривались, перетекали одна в другую, переплетались, как кружево. Случись концерт прямо завтра, у нас были бы все шансы на победу, а так ещё неделя репетиций! Мы всех порвем! Марина попадёт в филармонию, а я поеду к бабушке. Мама не сможет мне отказать, ведь она получит то, чего хочет больше всего на свете: славу и признание.

Когда мы наконец закончили, Марина восторженно улыбнулась.

— Вот это было мощно! Ты представляешь, что мы сотворили? Да о нас теперь обязаны написать в газете, как о юных дарованиях… — Она покосилась на меня как-то странно. — Точнее, о тебе. Я-то уже недостаточно юная.

— Марина, — осторожно обратилась к сестре, — Я у тебя никогда не спрашивала, каким ты видишь своё будущее? Вот сейчас мы занимаемся, готовимся, а ты сама этого хочешь? Ты хочешь работать в филармонии? Мне всегда казалось, что классика для тебя — это слишком скучно. Или я не права?

Это было сказано для нее, на самом деле я считала, что классика — не скучно, а слишком многогранно и тонко, до нее надо дорасти. До рока тоже нужно чуть-чуть дорасти, только до попсы дорастать не надо. Но и попса бывает разная. Например, многогранная сложная Селин Дион и простые, как палка, «Руки вверх». И то и другое нравится практически всем.

Марина загадочно улыбнулась:

— Хм, ты точно повзрослела, систер.

Подростки и правда никогда друг с другом не говорили, кому кем хочется стать, потому что неинтересно, и так родители вынесли мозг своим: «Определяйся, это важно. Подумай о своем будущем». Я стала взрослой, вопросы у меня взрослые, намерения — как у нормального родителя, который желает счастья своему чаду, а не как у матери. Хотя она, возможно, тоже желает нам счастья, но видит его по-своему.

Но теперь Марина может всерьез об этом задуматься и ответить честно.

— Чего бы мне хотелось? — мечтательно протянула Марина. — Укатить куда-нибудь подальше с Дэном. Поселиться в горах, построить дом с камином, вечерами пить вино и музицировать. Он бы играл на гитаре, а я на пианино. Мы бы нарожали детей и жили долго и счастливо. А на самом деле, если серьезно помечтать, я бы хотела организовать свою группу. Рок-группу.

И правда, какой начинающий музыкант не играл в каморке, что за актовым залом, не мечтал о своей группе? Марина вслух озвучила и мою давнюю мечту. И если в прошлой жизни она не реализовалась, то нынешние мои умения и мозги вполне могут пригодиться. Только кто станет серьезно воспринимать четырнадцатилетнюю соплячку? Ладно, через неделю пятнадцатилетнюю?

— Вот это уже на тебя похоже! — одобрила ее желание я. — Есть задумки по составу?

— Ну смотри, Дэн — соло гитарист, Костик — саксофон, Зарина — скрипка, я — синтезатор. Дело за барабанщиком и бас-гитарой. Пока не могу придумать, никто на ум не идёт.

— А меня в солисты возьмёте? — перебила я сестру.

— Ну, а если ты со своим ангельским голоском освоишь всякие приколюхи, почему нет? — ехидно заметила Марина. — Ну, я как-то совсем не могу представить тебя в роли рок-певицы.

— А я буду, как Тарья Турунен.

— Это кто? — округлила глаза Марина.

С языка чуть не слетело, что рокерше стыдно не знать Тарью, но я вовремя его прикусила.

— Вокалистка «Найтвиш».

— А-а-а. Но там же оперный вокал, пипец какой сложный. А ты когда петь начала? Я только иногда мурлыканье твое в ванной слышала.

— Хочешь, спою? У меня есть парочка готовых песен. Может, это совсем не то, что ты слушаешь, но мне интересно твоё мнение.

Марина чуть сморщила нос, и я ее понимала. Когда новичок хвастается творчеством, как правило, это что-то очень сырое, мягко говоря. А если сказать правду, будет так: «В этой куче навоза, определенно, есть жемчужина, но мне пока сложно ее найти».