Анна Чарова – Миллениум (страница 8)
Мать впала в ступор. Моргнула, будто перезагрузившись, медленно подошла ко мне и села рядом.
— Нет, ты не понимаешь, — прошелестела она, что змея проползла.
Я закрыла глаза, перевела дыхание и продолжила:
— Как раз-таки сейчас я все понимаю лучше, чем когда бы то ни было. Но сейчас вопрос не в этом. Я знаю, что предстоящий концерт очень важен для тебя и для Марины, потому обещаю: я выйду на сцену и блестяще отыграю… — Закончила я скороговоркой: — Но только если ты потом отпустишь меня к бабушке.
Прищурившись, мать медленно наклонилась, ее дыхание защекотало висок:
— Не смей со мной торговаться! — отчеканила она. — Ты выйдешь и отыграешь, потому что должна в первую очередь себе. Раз уж на Марину тебе плевать. А в село, — это слово она не сказала — отхаркнула, — я тебя и так отпущу, раз уж так тянет в родную стихию. К навозу.
— Если для тебя запах молока и хлеба, и земляники, и скошенной травы — это навоз, то да. Не смей оскорблять бабушку, она ничего тебе плохого не сделала.
Мама скривилась, как от удара, и испепелила меня взглядом:
— Не надо идеализировать то, чего не понимаешь, — отрезала она. — Твоя бабушка вполне милая женщина, но её представления о жизни, ее быт… Это отвратительно, стыдно и страшно. Она тянет тебя назад, в какой-то прошлый век, где вместо достижений — пироги, а вместо будущего — грядки. Ты должна смотреть вперёд, а не булькать в этом болоте.
— Я не отказываюсь от будущего, — сказала я, пытаясь подавить нарастающее раздражение. — Но я не хочу отказываться и от бабушки, потому что люблю ее. Пожалуйста, мам! Отпусти меня. А взамен я выйду на сцену и отыграю так, словно от меня зависит спасение человечества. Ради тебя. Ради нас.
Мама замерла, подумала немного и выдала, прищурившись:
— А если не отпущу? Что тогда? Опозоришься на сцене? Подведешь сестру?
Ай, молодец! За манипуляцию «пятерка». Конечно же, сестре я плохо не сделаю, и мать об этом догадывается. Сейчас проверю, насколько она хорошо меня знает. Кивнув, я ответила:
— Да. Я просто не выйду. Потому что мне это не интересно. Чтобы человек хорошо работал, он должен быть замотивированным. То есть — нацеленным на результат.
Какой она великой казалась мне двадцать лет назад. Всемогущей, как Зевс! Такой умной, что бесполезно спорить, а теперь глазами хлопает, злится, но держит лицо.
И попытается его сохранить любой ценой, вплоть до того, что снимет меня с выступления в ущерб Марине. Включать заднюю я не стала, было интересно посмотреть, что она придумает, положит ли интересы любимой дочери на алтарь амбиций.
— Ты и правда думаешь, что жизнь можно разделить на части, как пирог? — спросила она уже тише, но в голосе всё равно звенела сталь. — Что можно сказать: «Вот концерт — ради тебя, а вот бабушка — ради меня»? Жизнь не работает по таким правилам. Если ты хочешь стать профессионалом, если хочешь чего-то добиться, придётся учиться расставлять приоритеты. И сейчас твой приоритет — сцена. А бабушка… бабушка подождёт.
Это не женщина, а ледокол. Асфальтоукладчик в юбке. Нет, станок, который гнет трубы, функция у него такая — гнуть и прогибать, но проблема в том, что не все люди — трубы из стали и меди, некоторые быстро ломаются.
А ведь мы с ней почти ровесницы, если не брать в учет мой физический возраст.
— Она не подождёт, мам, — отчеканила я. — Она — пожилая женщина!. И каждый раз, когда я не приезжаю, она говорит: «Ничего, в следующий раз». Но я боюсь, что следующего раза не будет. Это тебе все равно! А мне нет! И папе нет! Ты вообще когда-нибудь слушала кого-то, кроме себя?
Казалось, в комнате сгустились грозовые тучи, погромыхивало. Мама долго смотрела на меня, будто пыталась разглядеть в моём лице что-то, чем могла бы оправдаться.
— Хорошо, — неожиданно согласилась она, — Поедешь. Но концерт ты не отменяешь. Сыграешь, как обещала. И не потому, что это условие, а потому, что ты сама этого хочешь. Поняла? Просто ты пока не осознаешь, что важно, а что ерунда.
Я кивнула, не доверяя своему голосу. Молчать, чтобы не спугнуть удачу. Не усугублять! Мама ещё секунду постояла, потом развернулась и направилась к выходу из комнаты, бросив через плечо:
— Даже не думай сделать шантаж привычкой — себе дороже выйдет, поверь. В следующий раз такие вещи будем обсуждать заранее.
Ха! Если не можешь победить, назови поражение победой и поверь в это, так проще.
И не так уж она страшна. Но ее авторитет до сих пор давил могильной плитой, стоило усилий не втянуть голову в плечи. Потому и в победу не верится, так и кажется, что она вот-вот ворвется.
Нахлынула нереальность происходящего. Лучше всего меня заземляли тактильные ощущения, я легла на кровать, провела по наволочке, вдохнула свежесть чистого белья.
В душе будто насмерть сцепились я-взрослая и я-ребенок. Всплыло чувство вины: «Ну зачем я так? Ей больно, она же моя мама и любит, как умеет. Наверное, я слишком резкая».
Но тут же голову поднимала гордость: «Я не прогнулась. Я сказала своё слово».
И я расплакалась от облегчения, слезы хлынули ливнем в образовавшуюся пустоту в душе, где лежал многотонный камень.
Успокаиваться я не спешила, потому что нужно выплакаться, наполнить пустоту — пусть на месте камня плещется озеро! Нет, вихрятся воздушные потоки, которые помогут расправиться крыльям.
К тяжести прошлого прибавился предсмертный ужас, который давил сильнее плиты, что на меня упала.
Прошлое и настоящее смешались, как два грозовых фронта, внутри меня рвалась ткань мироздания, полыхали молнии, расчерчивая темноту, прокатывались грозовые раскаты, смерчи слизывали деревни и целые города.
И вдруг я ощутила, что стала чуть больше, в душе появилось пространство, которого раньше не было. Там я могу хотеть и быть собой.
«Я смогла», — тихо прошептала я, пробуя слова на вкус. Они были горьковатыми, но настоящими. А главное, никаких угрызений совести!
Сегодня день рождение меня-новой. Да здравствует жизнь!
Глава 5
А движения неловки…
В комнату тихонько вошла Марина. После нашего последнего разговора она меня избегала.
— Систер, хватит валяться. — нарушила молчание сестра. — Так и лето пройдёт. Давай порепетируем, что ли, а то мать плешь проела. Нет покоя грешникам!
Какая у нее выразительная мимика, какой темперамент! Маринка моя, сестричка любимая! Одна за другой на меня накатывали волны нежности, я наконец стала настоящей, проснулась окончательно и все поняла. Как же хотелось ее тискать, гладить, обнимать! А еще хотелось увидеть папу. После его смерти разговоры о нем были запрещены, мать вычеркнула его из нашей жизнь, и вот я очутилась там, где он живой! Папочка мой любимый, живой!
Хотелось посмотреть на него осознанно, я уж и забыла, какой он. А уж к бабушке как хотелось, я ж даже лица ее не помню. Встречу на улице — не узнаю.
— Во истину нет покоя, — сказала я, имея в виду грешников, и покосилась на Оззи. — Давай репетировать!
Играть в четыре руки гораздо удобнее на рояле. Нужно будет выбраться до концерта в институт и поиграть в зале, но пока придётся довольствоваться малым. Осталось только вспомнить, что мы играем. По-моему, это какой-то цикл пьес. Точно! Рахманинов! Но уточнить не помешает.
— Марина, — осторожно произнесла я, — Ты только не пугайся. Тут такое дело… После моего утопления случилось кое-что. Ерунда, на самом деле. Небольшие провалы в памяти. И вот так получилось… Напомни, что мы играем?
Вопрос в глазах Марины сменился паникой.
— Ну, блин, весело! Ты сейчас серьёзно? У нас неделя осталась! Неделя, блин! — Она потрясла над головой руками, заметалась по комнате тигрицей, запертой в клетке. — Ты понимаешь, что мать нас сожрёт с потрохами, если что-то пойдет не так! И хана лету. Спа-асибо тебе, дорогая сестричка!
Кажется, я дала маху, надо срочно успокоить сестру
— Марина, — повысила голос я. — Марина, тормози!
Она замерла злая, растрепанная.
— Успокойся! Ну? Я только увижу ноты, пальцы всё вспомнят. Давай вспоминать.
Марина обречённо закатила глаза и подошла к полке, висевший над пианино, безошибочно вытащила из нотных сборников нужный, протянула мне. Пожелтевшая обложка подтвердила мою правоту: «С. В. Рахманинов. Шесть пьес для фортепиано в четыре руки».
Мама знала, чем удивить зал и чем замучить несчастного подростка. Я вспомнила свои старания. Вернее — страдания. Ведь у Рахманинова во всех произведениях между тактами живет особый внутренний напор. Его важно почувствовать и донести игрой. Какой у меня-той мог быть напор? От вечной неуверенности и волнения вместо него не музыка выходила, а размазня: рваные фразы, неловкие акценты делали звук плоским. Если на меня орали, я вообще забывала, как играть. Марина знатно бесилась, и теперь я отлично ее понимаю.
Играть в четыре руки — значит постоянно держать в голове не только свою партию, но и то, как она сплетается с другой: где нужно чуть придержать темп, чтобы партнёр успел вступить, где, наоборот, подтолкнуть вперёд, чтобы не потерять движение. Раньше я всё время теряла этот баланс: то левая рука забегала вперёд, то правая застывала, чем сбивала игру сестры и портила всю картину.
А что мои нервы творили с динамикой! Да простит меня Сергей Васильевич!
У Рахманинова оттенки не просто украшают мелодию, они рассказывают историю. Я все путала: там, где нужно было едва слышно прошептать ноту, рука нажимала слишком сильно, а в кульминациях, вместо широкого, «раскрытого» звука выходило что-то скомканное. Особенно тяжело давались места, где партии перекликались, словно разговаривали друг с другом. Там, где мелодия в одной руке должна была звучать как вопрос, а в другой — как ответ, у меня получалось «моя твоя не понимать».