Анна Чарова – Миллениум (страница 10)
— Алена, ты решила меня окончательно убить? По-моему, на сегодня сюрпризов достаточно.
— Я серьезно. Послушай.
— Ладно, жги, систер.
Я заиграла вступление. Сестра подошла ближе и внимательно прислушалась, чуть склонив голову набок.
— Что это за направление? — спросила она.
— Очень лиричный поп-рок Кто это будет слушать? Те, кто любит глубокие образные песни, которые поются душой. Я запела, прислушиваясь к собственному голосу. Он звучал нежно и по-детски чисто.
— Есть люди— корабли. Им друг— девятый вал.
Их не страшит не шторм, ни злая буря.
По ним грустит покинутый причал
И пляж песчаный средь жары июля…
Мой голос дрогнул и зазвучал с новой силой. Я привыкала к непривычной слабой опоре и еще пока плохо звучащим резонаторам. Но как звенят верха! Словно переливы хрустального колокольчика!
Марина слушала, не скрывая удивления.
— Есть люди-гавани. Их имя — тишина.
Готовы принимать любое судно,
Укачивать на ласковых волнах,
Влюбляясь в корабли так безрассудно.
Они мечтают, чтобы день настал,
Когда сорваться смогут с кораблями,
Но только волны бьются о причал,
И лунный свет ласкает их ночами…
Я пела и пела, и улетела с песней, стараясь, чтобы меня услышала маман и обалдела еще больше.
Прозвучал последний аккорд. Ну вот, хотела удивить мать, а обалдела Марина. Наверно, мне не следовало так много на нее вываливать в один день. Но я не могла удержать переполняющие меня эмоции. Ведь тогда, в далеком двадцать третьем я не успела ей рассказать все, что так долго носила в себе.
Марина молча хлопала ресницами и раздувала ноздри. Я не понимала, понравилось ей, или она расстроена. В моем взгляде застыл немой вопрос.
Марина прочитала его.
— Круто. Все. Алена, можно я ничего не буду говорить? Пока, во всяком случае. Я должна все переварить.
Она молча вышла, оставив меня наедине с витавшим в воздухе недоумением.
Мне нужно учиться сдерживаться. Стараться быть ребенком, а это так сложно, ведь за плечами груз прожитых лет!
Я вспомнила историю из далекого детства.
Мне семь лет. Я только пошла в музыкальную школу, хоть мать и учила меня играть с четырех, и мне нравилось. Марина тогда перешла в третий класс и делала значительные успехи.
Однажды мама пригласила домой гостей. Среди них был мальчик, который брал у неё частные уроки. Смешной кругляш, с большими карими глазами и длинными ресницами, похожий на теленка. Мама предложила послушать, как мы играем.
Первой выступила Марина. Я помню, как горели глаза мамы, как она на нее смотрела! Как аплодировала, а в конце обняла и поцеловала в щечку.
Потом играл теленочек. Неуверенно, забавно, но он тоже получил порцию маминого одобрения. Настала моя очередь. Я села, поправила ноты, вытерла платочком ладони и начала играть. Это было мое первое прилюдное выступление. Я хорошо знала пьесу, играла бодро и, как мне казалось, уверенно. Закончив, я встала, слегка поклонилась и посмотрела на маму.
Первое, на что бросилось в глаза, она не смотрела на меня, она что-то говорила мальчишке, кивая в мою сторону. Потом она одарила меня осуждающим взглядом и громко сказала, слегка скривив губы:
— Петя, запомнил? Вот так играть нельзя. Это было плохо.
Я больше ничего не помню. Мир мгновенно раскис и потух. С того вечера я обрела клеймо бездарной, никчемной, бесталанной неудачницы. В тот момент навсегда умерла моя вера в себя. Каждый раз перед концертом, экзаменом и любым другим выступлением в моей голове звучали слова матери: «Вот так играть нельзя. Это было плохо». И каждый раз выходило именно так.
Тогда я убежала в комнату и рыдала весь вечер, а Марина пыталась меня успокоить. Даже зная свое превосходство, она никогда не пыталась самоутверждаться за мой счет, чему я очень благодарна. А что минуту назад сделала я? Не задела ли ее самолюбие, сама того не желая?
Более двадцати лет понадобилось мне, чтоб избавиться от комплекса неполноценности, свести клеймо негодности, обрести уверенность в своем таланте. И то я смогла справиться только, когда сбежала от матери в другую страну и свела наше общение на нет. Когда взрастила свое детище — музыкальную студию.
Мои подопечные делали большие успехи, побеждали на престижных международных конкурсах, поступали в ВУЗы. Творчество помогало заполнить пустоту в душе, компенсировать проблемы с Андреем. Музыка стала моей единственной любовью и отдушиной в мире непонимания, безразличия и эгоизма.
Получила ли я удовольствие, доказав сестре свое превосходство? Я не этого хотела! Просто не подумала о последствиях, желая раскрыться и впустить в свой мир родного человека. Хочется верить, что Марина примет меня новую.
Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.
Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто-то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.
Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:
— Алло.
— Привет, Алена! — узнала я звонкий голос Тани. — Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.
На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.
— Точно! Было такое. Спасибо, поищу.
— Завтра на морько пойдем?
— Завтра? — Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, — Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.
— Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!
Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.
Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.
Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.
Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.
Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.
Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо-голубого оттенка. Кое-где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.
На полях красовались детские рисунки: солнце с длинными лучами, домики с треугольными крышами, деревья, сердечки, мультяшные мордочки. В одном месте почти полностью отклеилась, но всё ещё цеплялась за бумагу наклейка с Сарой Коннор.
Она была слабой, как и я, но сумела стать очень сильной, и я равнялась на нее, была уверена, что, поделись я с ней своими бедами, она меня поймет.
Странное чувство, будто я держу не бумагу, а сгусток времени, где застыли дни, когда мир казался огромным, а каждая мелочь — важной. Сегодня я-взрослая буду подглядывать за собой маленькой, вспоминать и погружаться в далекое детство. Ну что? Я готова.