Анна Чарова – Миллениум (страница 12)

С того момента, когда спрашивали, кем я хочу стать, я мысленно отвечала: «Хочу стать не такой, как мать».

С мыслей меня сбил папа. Вошел, уселся напротив.

— Лёсик, ты что такое маме устроила?

Он говорил со мной не как с девушкой, как с десятилеткой, и это коробило.

— Я хочу к бабушке, и поеду к ней, — заявила я. — Просто так меня мама не отпустила бы, пришлось поторговаться. Поедешь со мной?

Он отвел взгляд.

— Не знаю, Лёся. Надо с Аллой посоветоваться.

Я не выдержала, всплеснула руками.

— Папа! Ну ладно я — несовершеннолетняя, прав не имею и так далее, но ты-то взрослый! Сколько ты бабушку не видел? Неужели сердце не болит? Ты же один у нее!

Папа заерзал на стуле, потупился и жутко меня взбесил. Ну как так можно? Он же любит бабушку, а ведет себя так, словно продался в рабство или сильно матери задолжал. Почему? Ясное дело, сейчас я об этом спрашивать не стала. Насколько помню, со своими обязанности в универе он отлично справлялся, и командовать умел, а дома он подкаблучник и размазня, что-то тут было нечисто.

Но демонстрировать свое прозрение и устраивать допрос было не время, пусть и очень хотелось. В той жизни я ходила, опустив глаза, и ничего не замечала, а когда повзрослела и попыталась разобраться, почему мать ко мне так относится, все, кто мог ответить, были мертвы, мать же округляла глаза и вопила, как я могла такое подумать! Она для меня делала все, что могла, и даже больше!

А еще отцом папу называть язык не поворачивался. Отец — звучит грозно. Отец — защитник и опора, каменная стена. Папа — что-то мягкое, домашнее. В моей семье мама это отец.

Понимая, что бабушке очень важно увидеть папу, я не побрезговала манипуляцией:

— Па, но как я одна поеду? — И испуганно захлопала ресницами. — Я потеряюсь!

— Да кто ж тебя отпустит, поеду я, поеду!

— Теперь я спокойна, — улыбнулась я.

У нас будет много, очень много времени для разговоров.

— Иди скорее в душ, скоро воду отключат.

Точно! Воду у нас отключали на весь день и на всю ночь, и так было всегда вплоть до моего отъезда на Кипр, люди устанавливали накопительные баки.

Выйдя из ванной, я улеглась типа спать. Мы с Мариной часто имитировали сон; когда у родителей гас свет, Марина сооружала болванку, накрывала ее одеялом и убегала, а я читала под одеялом. Сейчас, вытянувшись на неудобной продавленной кровати, перед сном думала о том, почему Маринка не вышла замуж и не сбежала с Дэном, как планировала. Надо с ней поговорить, намекнуть, что, если очень хочется, то можно, ей-то аж девятнадцать! Она совсем взрослая.

Главный вопрос не в этом, а в том, куда мне деваться. Жить с матерью под одной крышей я вряд ли смогу. Просто уйти мне было нельзя, учитывая мой возраст. Попроситься к бабушке на пээмже? Если я так раздражаю мать, почему бы ей от меня не избавиться?

Нет, нельзя оставлять папу одного. В общем, придумаю, время есть. Мысли роились, пытались найти выход и оптимальное решение. Иногда удавалось ухватить одну, радостную, что теперь все будет по-другому, и на лице расцветала улыбка.

Заснуть не удалось. Как тут заснешь? Потому, чтобы не портить зрение и не выдавать Марину, которая готовила побег, я отправилась на кухню заново проживать прошлое с помощью дневника.

Вот, совсем недавно написано. Я четырнадцатилетняя к Саре Коннор больше не обращалась, большая уже, стыдно разговаривать с вымышленным другом. Язык стал более связным, меньше «почему» и «за что» и все больше «что дальше».

1 июля 1999 год

Сегодня день тянется вдвое дольше обычного. Я то и дело ловлю себя на мысли, что смотрю на часы, будто они могут ускорить время. Эд скоро приедет из серого и холодного Североморска. Не подходит ему этот промёрзший ветреный город. Ему, такому светлому, самому доброму и обаятельному.

Я помню, как в прошлый его отпуск я и Таня сидели на нашей скамейке в парке у старого тополя, и он рассказывал про море. Про то, как оно выглядит из иллюминатора, про тишину под водой, про то, как там особенно остро чувствуешь, что значит просто дышать. Я слушала, не перебивая, утопая в его ярко-синих глазах. И каждый его рассказ я сохраняла памятью, как как бриллиант среди серых будней.

Речь шла о Танином брате Эдуарде. Сколько себя помню, столько на него засматривалась. Разница в возрасте у них была колоссальная — тринадцать лет, он воспринимался скорее взрослым, чем равным. Но иногда снисходил к нам мелким и рассказывал всякое интересное. Несмотря на то, что Эд был взрослым, когда Таня родилась, их мудрые родители не взвалили на него уход за сестрой и выгул малышки, и он возился с нами по собственному желанию, любил и опекал.

Помню, Таня подралась с Кукушкиным, и он подбил ей глаз. Эд как раз закончил свое военный университет, пришел во двор такой статный, в форме и — хвать Кукушкина за шкирку. Встряхнул, к стене прижал — мы торжествовали! — что-то сказал и отпустил. Целый год Кукушкин к нам не лез.

Я вернулась к дневнику.

Иногда мне кажется, что это какая-то нелепая шутка судьбы: влюбиться в того, кто по всем правилам должен быть просто «братом подруги», частью привычной жизни.

Он старше меня, и это тяготит. Не в годах даже дело, а в том, как он смотрит на мир: спокойно, будто уже видел многое и не торопится верить в чудеса. Рядом с ним я чувствую себя еще меньше, и это одновременно и тревожит, и завораживает. Хочется стать мудрее, чтобы он видел во мне не малявку, а равного собеседника. Но страшно потерять эту лёгкость, с которой я могу просто сидеть рядом и слушать, как, он, улыбаясь, называет меня «малыш».

Но есть проблема куда более существенная — его жена. Яркая, шумная, всегда с какими-то планами, идеями, с вечными «коть» и «пупсик». Отвратительная крашеная коза. Таня её обожает: восхищается её энергией, умением превращать жизнь в праздник и очаровывать. А я… я вижу другое: как он иногда чуть морщится, когда она повышает голос. Но Эд выбрал ее и никогда не оставит. Семья для него самое главное.

Я знаю, что у нас ничего не будет. Ни тайных встреч, ни признаний, ни какого-то волшебного поворота, как в книгах, после чего он поймёт, что всё это время любил только меня. Это не сказка, и я не пытаюсь себя обманывать. Просто моё сердце не спрашивает разрешения, ждёт его приезда, как ждёт рассвета тот, кто всю ночь не мог уснуть.

Сегодня Таня звонила, болтала про то, что надо устроить ужин, «чтобы он отдохнул после дороги», смеялась, говорила, что я обязательно должна быть. И я сказала: «Конечно буду». А сама почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения и страха. Предвкушения, потому что увижу его. Страха — потому что опять буду сидеть напротив, улыбаться, шутить, делать вид, что спокойна, но от одного его взгляда сходить с ума.

Иногда я злюсь на себя. Говорю себе: «Ну сколько можно? Он женат. Он брат твоей подруги. Ты должна просто радоваться, что знакома с ним». Но потом вспоминаю, как однажды он тихо сказал мне: «Малыш, а ты умеешь слушать. Не перебиваешь, не торопишь. Это редкость». И от этих слов мне становится и тепло, и больно одновременно, будто мне дали подержать что-то ценное, а потом отняли.

Закрываю дневник. Прячу его в заветное место, чтобы никто не нашёл. Пусть эти слова останутся только моими. Пусть никто не узнает, как сильно я жду его шагов, как прислушиваюсь к каждому звонку, как замираю от мысли, что скоро увижу его вновь.

Пусть ничего не будет. Пусть всё останется на своих местах: он — с ней, Таня — со мной, я — со своими чувствами, которые никому не причинят вреда. Но сегодня я имею право просто ждать. И надеяться хотя бы на тот короткий миг, когда он посмотрит на меня и улыбнётся. И я снова утону в его глазах, цвета осеннего неба…

Стало тепло. В груди шевельнулось давно забытое чувство, которое прожило гораздо дольше, чем сам Эд. А сейчас — что? Люблю ли я его, как тогда? Трудно сказать, любовь жаждет встречи с ним и учащает пульс или незакрытый гештальт.

Одно я знаю точно: Эд должен жить, и я сделаю для этого все. Точка.

На цыпочках я пробралась в свою комнату, везде погасила свет и улеглась.

— Предки спят? — просила Марина.

— Вроде да.

— Тогда я пошла.

Я закрыла глаза. Скрипнула Маринина кровать, зашлепали ее босые ноги, донесся взрыв хохота на четвертом, последнем, этаже, зазвенело разбитая тарелка, и спустя несколько секунд соседка снизу, припадошная тетка Людка по прозвищу Людоед принялась колотить шваброй в потолок, а потом по трубам. Марина вернулась в кровать и затихла, соседи сверху тоже затихли, потому что Людоед начинает бегать по квартирам и орать, чтобы прекратили.

Приходила она часто, иногда посреди ночи, обвиняя нас в том, что мы устроили в квартире кегельбан, или что мы ходим на каблуках, или двигаем мебель. Ожидая ее, я наконец уснула, а проснулась от Марининого возгласа:

— Алена! Алена, вставай, мы все провтыкали!

Я вскочила в кровати, как напуганный суслик, моргнула пару раз.

— Что еще? Пожар? Потоп? Саранча?

— Хуже! Ты что, забыла?

Конечно забыла. Откуда мне помнить то, что происходило без малого двадцать три года назад?

— Третий ангел протрубил?

— Ты издеваешься? Мама будет в ярости! — Она подскочила ко мне и сдёрнула простыню, которой я укрывалась. — Вставай немедленно! Быстро, быстро! У нас генеральная репетиция!