Анна Чарова – Миллениум (страница 13)

Я села на кровати, протирая глаза, и посмотрела на Марину. В её взгляде читалась смесь паники и упрёка.

— Прости, — вздохнула я.

— Всё должно быть и-де-аль-но. Иначе из нас получится идеальный бифштекс!

Молча кивнув, я соскочила с кровати и рванула в ванную. Я играла лучше сестры, чище, увереннее, с той самой искрой, которую преподаватели замечают сразу. И это нормально, я сама педагог с большим стажем. Вернее, была. И сейчас моя задача — не открыться раньше времени.

Глава 8

Наша память хранит забытые песни

Приведя себя в порядок и даже не позавтракав, я выбежала во двор, где нас ждал папа на своей ласточке, оранжевой «двойке», чтобы отвезти в концертный зал института. Марина плюхнулась на переднее сидение, демонстрируя свою взрослость.

Отец называл ее Жужей — бабушкин подарок на свадьбу — и обожал, постоянно мыл, натирал и не скупился на дорогие автомойки. Подумать только, эта машина старше меня и Марины! Она для меня — символ мнимого благополучия и времени, когда я не знала, что такое смерть.

Чертик из трубочек, повесившийся на зеркале, рычаг переключения передач — роза, похожая на кремовую, в прозрачной пластмасске, как муха в янтаре.

После нескольких неудачных попыток машина наконец завелась. Опаздывать нельзя, мать сожрет, я больше переживала за отца, а не за себя.

К институту мы прибыли за пять минут до начала. Отец поехал искать парковочное место, а мы ломанулись в концертный зал.

Насколько я помню, концерт задуман как творческий вечер Марины с участием оркестра. Ну, и со мной, соответственно. Концерт рассчитан примерно на час, плюс банкет по окончанию, на котором соберется вся местная музыкальная элита. Посмотрим, кто пожалует, и будем удивлять. Не понимаю, зачем мама на это меня подписала, будучи заранее уверенной в моем провале?

Зал встретил нас темнотой и прохладой. Возле сцены уже ждала мама, две незнакомые женщины и директор филармонии — пожилой худощавый мужчина. Он часто покашливал и быстрым движением указательного пальца поправлял очки, постоянно сползающие на нос. Этот жест уже стал легендарным среди работников филармонии. Музыканты шутили, что по тому, как директор поправляет очки, можно узнать, в каком он настроении. Сейчас он нервничал и хотел, чтоб все скорее закончилось.

Акустика каждый звук делала объёмным, почти живым. Даже наш с Мариной шепот звучал гулко. Мы поднялись на сцену, заняли свои места за роялем, раскрыли ноты, и зазвучала музыка.

Вот! Это же совсем другое дело! Но разгоняться мне нельзя. Первые такты пошли гладко, но потом я начала ошибаться. Пальцы будто ослушивались меня, ноты сливались в неуклюжие сочетания. Как же сложно делать ошибки специально! Самой противно, а надо. Но я продолжала, нарочно чуть замедляя темп, чуть смазывая переходы так, чтобы сестра выглядела профессиональнее меня.

Мама стояла у края сцены, скрестив руки на груди. Её лицо становилось всё мрачнее с каждой ошибкой. Женщины то улыбались, то что-то друг другу шептали. Директор филармонии на очередном сложном пассаже поднял очи с носа и так и застыл, поддерживая их пальцем у переносицы. С последним аккордом он пару раз сухо зааплодировал, поблагодарил нас и попросил пройти за кулисы. Им надо было обсудить нашу игру и вынести вердикт, быть иль не быть концерту.

Мы с Мариной вышли в холл и сели на стулья, выставленные вдоль стены. Вскоре дверь зала отворилась и показалась мама, она подошла к нам, и в её голосе зазвенел металл.

— Что это было? — спросила она, нависая надо мной, как коршун над добычей. — Ты будто нарочно спотыкалась на простых местах! У тебя же получается лучше! Специально испортить все хочешь?

Я опустила глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, но на этот раз не от стыда, а от попытки не засмеяться ей в лицо:

— Просто перенервничала… — максимально несчастно пролепетала я.

Сестра посмотрела на меня с удивлением, будто только сейчас заметила, что что-то не так.

— Правда? — тихо спросила она. — А мне казалось, ты теперь так уверенно играешь…

Мама покачала головой, в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость, а не на гнев.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Главное, что в целом прошло неплохо. Концерт назначен на следующую пятницу. Нужно будет ещё поработать над финалом.

Мы одновременно выдохнули, спрятали папки с нотами и поспешили на волю. Марина шла рядом, и я чувствовала, что она в смятении. Наконец сестра спросила:

— Зачем ты это сделала?

— Что? — уточнила я, отлично понимая, о чем она.

— Сделала из музыки размазню. Это из-за сцены, да? Ты ее боишься?

Я не стала врать:

— Специально, чтобы мать не расслаблялась.

— То есть все будет хорошо? Точно?

Я остановилась и кивнула на институт.

— Не веришь? Пойдем повторим, когда она уйдет.

— Ладно, верю.

— Знаешь, — проговорила она, покосившись на меня, — если ты правда играешь лучше, может, ты могла бы мне подсказать? Где я ошибаюсь, как сделать чище, где добавить эмоций? Я не обижусь, честно.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как тяжесть, сдавливающая грудь, чуть ослабла.

— Конечно, — улыбнулась я. — С радостью.

Теперь я точно уверена, что репетиция прошла успешно. Не потому, что дату концерта назначили, а потому, что между нами установились доверительные отношения, как раньше, и исчезла неприятная недосказанность. Мы решили не дожидаться маму и поспешили домой через набережную.

Обогнув «Укртелеком», где недавно открыли компьютерный клуб с интернетом, пройдя празднично-белую гостиницу с изысканными балконами и колоннадой, мы вышли к морю. Кто придумал расположить учебное заведение в ста метрах от набережной, где столько искушений? Где в воздухе пахнет свободой, наслаждением и похотью? Конечно, в пятнадцать лет меня такие мысли не посещали, а вот сейчас я смотрела на родные места и понимала, что захлебываюсь от восторга.

Июль в этом году такой, будто город надел свой самый яркий наряд и теперь не хотел его снимать. Не сильно жаркий, но и не холодный, солнце щедро рассыпало золото по крышам, по скамейкам, по ряби моря, идаже тени казались тёплыми, янтарными, а не темными.

Навстречу нам сплошным потоком текла плотная. пёстрая, шумная толпа: отдыхающие в панамах и сарафанах, мальчишки с мороженым, старики с газетами, продавцы ракушек и открыток. Откуда ни возьмись налетели фотографы с бедным измученным зверьем:

— Красавицы! Не хотите подержать птичку? А погладить обезьянку?

Вспомнился смешной номер, кажется из кэвээна, про таких зазывал, и я выдала:

— Не хочу! Я каждый год фотографируюсь с вашей обезьяной! Если расположить фотографии в хронологическом порядке, то видно, как она стареет.

Улыбка сползла с лица зазывалы. Марина захохотала и отрезала:

— Спасибо, мы — местные. — Усмехнулась и сказала мне: — Ну ты дала! Буду использовать.

Она повторила себе под нос мои слова.

Мы влились в поток, он закрутил и увлек за собой.

В воздухе переплелись запахи морской соли, жареных пирожков, кофе, нагретого асфальта и цветов.

Дома вдоль набережной стояли, как нарядные свидетели разных эпох: то вычурно-ажурные, с лепниной и балконами, будто сошедшие со страниц дореволюционных открыток, то строгие, сталинского времени, с массивными колоннами и гордой осанкой, то лёгкие, южные, с галереями и арками, где в полутени прятались веранды кафе. Краска на фасадах местами облупилась, но это не портило их, а придавало живой фактурности, каждый дом честно прожил свои сто лет и не стыдился морщин.

Несмотря на небольшое волнение, море оставалось ласковым: волны накатывали на берег, ворочало голыши, взбивало пену, которая тут же рассыпалась на тысячи крошечных жемчужин. Оно то отступало, оставляя на гальке влажные блестящие камни, то снова ощупывало берег, будто проверяя, не унесли ли люди что-нибудь из его сокровищ.

Мы шли по набережной, чуть отстраняясь от основного потока людей, чтобы не толкаться. Марина вдруг сказала, глядя на старый фонарь с плафоном, оплетенным железным узором защитной решетки:

— Знаешь, я всё время вспоминаю, как мы тут бегали лет десять назад. Помнишь, как ты хотела дотронуться до каждого фонаря по дороге? Считала, что если коснешься всех, то желание сбудется.

Я грустно улыбнулась:

— Помню. Я тогда загадала, чтобы лето никогда не кончалось. А оказывается, даже жизнь имеет свойство оканчиваться.

Я непроизвольно вздохнула и посмотрела на море. На пятачке городского пляжа умудрились разместиться сотни отдыхающих, котрые гомонили, визжали, галдели, и это напоминало птичий базар. Никогда не понимала, какая радость вот так толкаться, где просто войти в море, пробившись сквозь брызгающую толпу, — уже маленькая победа?

— Скажи, учеба в курортном городе — это какое-то издевательство, — призналась Марина, понизив голос, будто боялась, что кто-то услышит и осудит. — Все вокруг отдыхают, загорают, едят мороженое, смеются. А ты сидишь в библиотеке, как сыч, зубришь, пишешь рефераты, до ночи репетируешь. И смотришь, как проходит лето. А каждое лето — особенное, и второго такого не будет.

Я остановилась на секунду, внимательно посмотрев на сестру:

— А ведь ты права. Это будет самое особенное лето! — Помолчав, я добавила: — Мы живем один раз. И важно прожить так, чтоб не хотелось вернуться назад, чтоб вырвать неудачные страницы. А еще наш город — это не только пляж и мороженое. Тут живут, работают, учатся. Мы тоже часть этого города, потому нужно с этим мириться. Либо кардинально менять жизнь. Грустно, но факт.