Анна Чарова – Миллениум (страница 15)

А потом вдруг замерла. Глаза её чуть расширились, я заметила в них удивление.

— Ох, — выдохнула она тихо, почти шёпотом, и покачала головой. — Ты жизнь свою заново живёшь. Вот оно как… Ты не просто пришла — ты вернулась. И ты уже знаешь будущее лучше, чем я…

Слова её падали каплями в иссушенную почву. Неужели и правда видит?

И тут старая цыганка снова затянулась сигаретой глубоко, жадно, будто дым был ей нужнее воздуха. Потом наклонилась к моей ладони и легонько подула. Дым поплыл над кожей. Он кружился, закручивался в маленькие спирали, на секунду становился почти прозрачным, а потом снова густел, будто собирал урожай тайн. Казалось, в этом дыме прячутся шёпоты, обрывки чужих снов, чьи-то забытые обещания. Он лёг на кожу невесомой вуалью и тут же начал растворяться.

— Видишь? — прошептала она, не отрывая взгляда от моей руки. — Будущее уже коснулось тебя. Оно не впереди, оно уже здесь, в тебе. Научись его слышать, принимать.

Я стояла, не в силах пошевелиться, а дым медленно рассеивался, растворяясь в тёплом воздухе. Марина шагнула чуть вперёд, заслоняя меня собой, она всегда меня защищала.

— Хватит. Ей страшно. Отпустите её руку.

Старая цыганка медленно разжала пальцы, но смотрела не на Марину, а на меня, будто всё ещё в чем-то сомневаясь. Казалось, ее черные глаза стали ее темнее.

— Страх, он как тень, — сказала она спокойно, уже без хрипотцы, почти ласково. — Он идёт рядом, пока не поймёшь, что он не враг. А ты поймёшь. Обязательно поймёшь.

Она отступила на шаг, снова опустилась на свою табуретку, взяла новую сигарету и затянулась. Дым теперь поднимался обычным серым столбиком, безо всяких чудес.

Я всё ещё стояла, будто прикованная к месту, а Марина вдруг шагнула к ней:

— А мне посмотрите, — тихо, но твёрдо сказала она, протягивая цыганке ладонь. — Пожалуйста. Только мы учимся, у нас денег нет.

Старая цыганка медленно посмотрела сначала на Марину, потом скользнула взглядом по мне, будто сравнивала что-то, взвешивала, а потом снова вернулась к её руке. Молодая цыганка по-прежнему сидела молча, только пальцы её снова забегали по краю юбки, будто отбивали неслышный ритм. Цыганка склонилась над ладонью Марины, всматриваясь в линии, что-то прошептала, и на мгновение её лицо стало сосредоточенным, даже строгим. Она провела пальцем по тонкой сетке линий, чуть нахмурилась, будто картина складывалась не так, как она привыкла, и тихо пробормотала:

— Разные у вас дороги да только ведут в одну сторону.

Марина чуть нахмурилась:

— Что значит — разные? Ничего не понятно, бред какой-то.

Цыганка не спешила отвечать. Она ещё раз скользнула взглядом от Марины ко мне и обратно, будто пыталась сложить пазл.

— Сестры, — наконец кивнула она. — Только не одной реки вы дочери. Одна по течению плывёт, другая — против. Но волна одна вас качает. Так бывает. Не по крови, а по боли и по свету, что между вами ходит.

У меня внутри всё сжалось, будто эти слова потянули за туго натянутую нить. Я хотела остановить всё это, крикнуть: «Хватит!» — но голос застрял в горле.

Цыганка подняла глаза.

— Мать ваша… — начала она и запнулась, будто сама не хотела произносить дальше. Потом всё же выдохнула: — Пусть её боятся, а не нас. Мы только говорим, а она — делает. Её тень длинная, она за вами ходит, даже когда вы думаете, что ушли далеко.

Я почувствовала, как холод ползёт по спине, но не могла отвести взгляд. А цыганка уже снова смотрела на ладонь Марины, водила по ней пальцем, будто вычерчивая невидимые знаки.

— Отца берегите, — сказала она уже спокойнее, но от этого спокойствия становилось только страшнее. — Он держит дом, как столб держит крышу. Без него всё рассыплется.

Марина слушала, не моргая, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит самое важное.

— А тебе, девонька, — цыганка чуть наклонилась к Марине, и голос её стал тише, почти интимным, как будто она делилась секретом, который нельзя доверять даже ветру: — тебе скорости опасаться. Не той, что на машине, а той, что внутри. Когда хочется всё сразу: любить, бежать, решать, ломать старое и строить новое. Эта скорость любовь убивает. Она её просто сносит, как ветер сбивает цветок с ножки. Ты не торопись. Пусть любовь идёт рядом, не обгоняй её. Когда ветер будет толкать в спину, ты вспомни: не беги. Стой. Смотри. Думай.

Марина медленно кивнула, будто принимая эти слова как инструкцию, которую нужно выучить наизусть.

Цыганка выпустила её ладонь, и Марина тут же прижала руку к себе, словно стараясь удержать волшебство.

Молодая цыганка наконец подняла глаза и уставилась на Марину, едва заметно кивнула и снова потупилась.

Я наконец смогла пошевелиться

— Спасибо, — хрипнула я, потому что другого слова не нашлось. — Мы пойдём.

Цыганка чуть склонила голову, не улыбаясь, но и не злясь, просто принимая, что мы уходим.

— Идите, — сказала она спокойно. — И помните: самое страшное не там, где кричат и пугают. Самое страшное ходит тихо. А вы держитесь друг за друга. Это ваша броня.

Мы пошли прочь, сначала медленно, потом всё быстрее, пока не свернули за угол, где шум улицы стал другим, привычным. Марина не говорила ни слова, только время от времени касалась своей ладони, будто что-то проверяла. А я всё думала о сказанном цыганкой. Видит ведь! Но как? В воздухе читает? У нас ведь на лбу не написано, что мы сестры. Напротив, мы разные и внешне, и внутренне.

Интерлюдия

Аллочка

Двадцать лет назад

Зал взорвался громкими овациями, загрохотал, словно волна, накатывающая на берег и откатывающаяся, чтобы ударить с новой силой. Свет софитов слепил, но Алла не щурилась: привыкла к этому сиянию. Пальцы, ещё недавно порхавшие по клавишам, теперь слегка подрагивали не от усталости, а от напряжения. Она вышла на поклон плавно, с грацией, которую годами шлифовали педагоги, но в каждом движении сквозила надежда, отчаянная и хрупкая, как тонкий лёд в начале марта.

Она скользила взглядом по рядам, по улыбающимся лицам, по поднятым рукам, по букетам, которые уже тянули к сцене. Искала тот единственный силуэт, тот знакомый наклон головы, ту едва заметно приподнятую бровь, когда Костя чем-то впечатлён. Но его не было. Ни там, где он обычно садился, ни в ложе, ни у прохода. Пустое место зияло, как незажившая рана. Именно сегодня, когда это жизненно необходимо!

Аплодисменты лились рекой, они должны были согревать, но Алле казалось, что она стоит под ледяным дождём. На мгновение мир сузился до этого пустующего места в зале.

«Он не пришёл, — пронеслось в голове, и следом горькое неизбежное заключение: — Конечно не пришёл. У него другая жизнь. Чего ты ждешь, дура? Твоя новость не подтолкнет его к тебе, а наоборот».

Алла снова поклонилась, будто хотела спрятать слёзы. Улыбнулась так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения: она счастлива, она на своём месте, она живёт той жизнью, о которой мечтала.

Он женат на её лучшей подруге. У них малыш с его носом и Надькиными глазами. Но ведь теперь под сердцем Алла тоже носит его продолжение! Её тайна. Её боль. Её надежда и проклятие.

Никто не знает. Пока. И она скрывает эту тайну за аплодисментами, за поклонами, за сияющей улыбкой. Но сейчас, стоя под светом софитов, лови оваций и принимая цветы, она чувствует себя бесконечно одинокой. Она — такая яркая, красивая, талантливая!

Кто-то крикнул: «Браво!» — и звук эхом прокатился по залу, возвращаясь к ней голосом в голове: «Ты в порядке? Переживешь? Справишься?»

Она кивнула, будто отвечая этому голосу, снова поклонилась и ушла со сцены, оставляя за спиной ликующий зал.

Алла скользнула за тяжёлую бархатную портьеру, будто нырнула с освещённой сцены в спасительную тишину. Коридор пах пылью, старыми кулисами и нафталином. Здесь ее никто не видел. Можно было не улыбаться.

Едва закрыв дверь гримёрки, Алла прислонилась к ней спиной и разрыдалась. Слезы катились по щекам, горячие и злые, смывая маску безупречного счастья. Ей было больно. Нестерпимо больно от того, что он сейчас не с ней, что он живёт другой жизнью, в которой для неё отведено место где-то в углу, в тени. И она, такая неприступная и гордая, бросала все и бежала к нему по первому зову, растворялась в нем, исполняя все его прихоти.

И всё же глубоко внутри, среди слёз и отчаяния, теплился упрямый огонёк. Она была сильной. Она знала: впереди действительно будет успех, будет признание, будет жизнь, полная музыки и света. И он никогда не забудет ее. Разве это возможно? Как сравнивать ее с Надей? Серой молью, вечно квохчущей на кухне?

Алла промокнула глаза, глубоко вдохнула, выдохнула. Потом перед зеркалом начала стирать с лица остатки макияжа. Да, лицо заплаканное, но в глазах уже не было отчаяния, лишь решимость и надежда.

Дверь тихо скрипнула, рассекая звенящую тишину. Алла вздрогнула и торопливо провела ладонью по щекам. На пороге стояла мама. Как всегда строгая, подтянутая, в тёмно-синем костюме, подчёркивающем её худобу и безупречную осанку. Острые черты лица, прямой нос, тонкие губы, сжатые в тонкую линию. В её взгляде читалась ледяная собранность, с которой она привыкла укрощать любые бури.

— Перестань плакать, — сказала она негромко, но так, что спорить не хотелось. — Ты испортишь лицо. Завтра снова концерт. Тебе нельзя выглядеть измученной.