Анна Чарова – Миллениум (страница 16)

Мама подошла ближе, остановилась напротив, чуть склонив голову, словно изучала дочь, как сложную партитуру.

— Хватит, — повторила она твёрдо. — Ты артистка и обязана держать марку. Что, черт возьми, случилось? Кто-то умер?

Сказать ей? Как она отреагирует? Отправит в больницу? Может, посоветует что-то дельное, мать же все-таки.

— Я беременна, — прошептала Алла, глядя на мать. — От Кости. А я… я не знаю, что делать.

Тишина в гримёрке стала густой, почти осязаемой. Мама не изменилась в лице, не последовало ни крика, ни слёз, ни упрёков. Только в глазах промелькнуло понимание, та самая усталая мудрость человека, который слишком много видел. Она медленно опустилась на стул напротив, положила руки на колени, выпрямив спину.

— Какой срок?

Алла нервно перебирала пальцами, словно считая.

— Совсем небольшой, я думаю.

— Для нас аборт — не вариант. Проклятый резус-фактор. Может пронести, но могут потом быть серьезные сложности.

— Не хочу… аборт, — последнее слово Алла прошелестела.

— Значит, так, — произнесла мать ровно. — Жизнь редко даёт нам то, чего мы хотим. Чаще она даёт то, что нам нужно.

Девушка подняла на неё заплаканные глаза, ожидая упрёка, но увидела лишь холодную, почти безжалостную практичность.

— У тебя есть Сева, — продолжила мама, не отводя взгляда. — Спокойный, добрый, надёжный. Он тебя любит. По-настоящему, без драм и трагедий. Он не будет заставлять тебя выбирать между ним и сценой. Он просто будет рядом и никогда не станет тебя задвигать на задний план.

Аллу разрывало от негодования. Она хотела возразить, сказать, что любовь не выбирают, как удобный костюм. Что она его не любит и не представляет его рядом как мужчину. Но мама резко подняла руку. Этот властный жест с детства приучил ее вовремя закрывать рот.

— О беременности ему знать не нужно, — сказала она спокойно, почти буднично. — Сначала вы поженитесь. Потом… потом будет видно. Ты сможешь растить ребёнка, сможешь выступать, сможешь жить. И Сева поможет. А эта история с Костей только сломает тебя.

Девушка слушала, и каждое слово падало в душу, как камень, брошенный в спокойную воду. В них не было тепла, только железная логика, от которой становилось ещё горше.

— А если он не захочет потом принять ребёнка? — прошептала она, едва разжимая губы.

Мама чуть нахмурилась, будто вопрос был неуместным, как фальшивая нота в безупречной мелодии.

— Ты дура или прикидываешься? Ты на самом деле не понимаешь? Он об этом и знать не будет! Ты только сделай все правильно.

Алла опустила голову. В груди ещё щемило, но слёзы уже не лились, иссякли, выжженные холодной правотой матери.

— Правильно, это как?

Мама встала, поправила лацкан пиджака, привычным жестом стёрла невидимую пылинку и вдруг, на секунду, её лицо смягчилось. Она наклонилась, легко коснулась ладонью дочериного плеча:

— План простой. Ты строишь свою жизнь. Не ту, о которой мечтаешь сейчас, в девятнадцать, а ту, которая удержит тебя на ногах в тридцать пять. Сева — надёжная опора. Он не будет требовать невозможного. Не будет ставить тебя перед выбором. И он… он сможет дать твоему ребёнку имя, дом, защиту.

Слова звучали ровно, без надрыва, как ноты в строгой, выверенной партитуре

— А если я не хочу «по плану»? — прошептала Алла, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. — Если я хочу, чтобы всё было не так? Чтоб любить, жить, дышать?

Впервые за вечер мама вздохнула по-человечески: без стальной выдержки, просто как уставшая женщина:

— Эх, Аллочка, дуреха ты моя! Я тоже когда-то хотела не так, — тихо призналась она. — Но иногда правильный путь не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти. Дойти и не упасть.

Она подошла ближе, взяла со столика расчёску, медленно, бережно провела по волосам дочери, как в детстве, когда укладывала её спать.

— Пригласи его в гости. Посидите, попьёте чай. Или не чай. Пусть будет рядом. А остальное… остальное придёт само. И да, поплачь ещё немного, если нужно, — тихо сказала мама. — Но недолго. Завтра ты снова должна быть сильной. И красивой. И счастливой. А сейчас ты спустишься в фойе и пригласишь Севу к нам домой. Нас с папой не будет.

Дверь за ней тихо закрылась. Аллочка осталась одна, в полумраке гримёрки, среди разбросанных нот и букетов. Закрыла глаза. И в голове снова мелькнуло пустое место в зале, то, где должен был сидеть Костя. А следом вдруг проступила другая картина: кухня, тёплый свет лампы, Сева, который молча ставит перед ней чашку, садится напротив, гладит ее руку, не требует слов, просто ждёт, когда она будет готова их произнести.

Аллу отчего-то передернуло. Она глубоко вдохнула, словно набираясь смелости для подвига и направилась к выходу.

Мама права. Если Косте на нее плевать, она наплюет на него. Выйдет замуж, станет счастливой, а он будет локти кусать.

Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, неровным ритмом. Возле входа в зрительный зал стоял Сева. Белые розы в его руках казались слишком крупными, слишком пышными и даже пахли слишком приторно. Сева улыбался так искренне и просто, что от этой искренности становилось больно и тошно одновременно.

— Ты была невероятна, — пробормотал он, протягивая розы и чуть запинаясь от волнения, посмотрел на неё так, будто она была единственным чудом, случившимся в этом городе за последние сто лет. — Я, вот, сидел и думал: как же мне повезло, что я знаю эту девушку лично!

Она кивала, улыбалась, принимала его слова, как принимают теплый чай, когда душа требует чего-то покрепче. И в каждом его слове, в каждом восхищённом взгляде ей виделась простота, которая давила, как тесная одежда.

«Он простоватый, — думала Алла, пока они шли к выходу, мимо уборщиц, мимо суетящихся рабочих сцены, мимо афиш, расклеенных по стенам. — Добрый, хороший… но не тот. Совсем не тот. С ним мне стыдно. Очень стыдно. Константин другой. Он мало говорит, но каждое его слово отточенно, как лезвие. В его молчании сила, он видит меня насквозь: страхи, мечты, слабости. Он статный, красивый, уверенный. С ним рядом хочется быть лучше, выше, смелее и даже молчать в удовольствие… А Сева симпатичный, но колхозноватый».

Сева просто хотел её беречь. Хотел, чтобы она не мёрзла, не уставала, не грустила. Хотел дарить ей белые розы и рассказывать, как прошёл его день. Как же она хотела, чтобы на его месте был Костя!

Стыдно даже мысленно их сравнивать! Стыдно, что в груди всё ещё живёт эта глухая, упрямая тоска по тому, кто никогда не будет её.

Ну а вдруг получится обрести то самое тихое счастье, о котором мечтают многие девушки? Она покосилась на Севу. Далеко не худший вариант, но… Но даже если на его месте был Ален Делон, он казался бы не таким, как всегда, когда любишь.

Они вышли на улицу. Вечер уже накрыл город бархатной темнотой шалью, фонари зажглись, как маленькие софиты, воздух пах морем, и нагретый за день асфальт щедро делился теплом.

— Может, прогуляемся? — предложил Сева, неловко поправляя воротник. — Тут недалеко набережная… Или хочешь, я просто провожу тебя домой? Или… или ты устала, наверное. Прости, я болтаю невпопад.

Алла поморщилась. Ну как можно сравнивать щенка, который слово боится сказать, и уверенного в себе породистого… кобеля? Жеребца?

Кобелина поганый! Да не нужен он ей! Будет рогами за потолки цепляться, как Надька. Он никогда никого не любил, кроме себя, и не полюбит!

И тогда она вспомнила слова мамы: «Иногда правильный путь — не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти».

— Знаешь, я правда устала, — сказала она мягко, и в этом «устала» было больше правды, чем во всех её улыбках за вечер. — Давай не на набережную. Давай ко мне. Попьём чаю.

Лицо Севы озарила улыбка, словно ему подарили долгожданный подарок.

— Да, конечно. Чай — это чудесно. Я и не мечтал дома у тебя побывать. У тебя там, наверное, уютно.

Она кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от безысходности.

Пока они шли по тихим улицам, она снова и снова возвращалась мыслями к Константину. К его холодному взгляду, к его безупречным костюмам, к тому, как он умел одним словом заставить её сердце биться быстрее. И понимала: эта любовь — как концерт, который гремит, ослепляет, заставляет плакать от восторга… и оставляет после себя звенящую, выжженную пустоту.

И когда они подошли к её подъезду, она не стала тянуть и придумывать отговорки. Просто посмотрела на Севу так, что у него подкосились ноги. Затем провела ладонью по его щеке и прошептала:

— Пойдем? Родителей сегодня не будет.

Прочитав в его глазах немой вопрос, Алла за руку втянула его в подъезд, не оставляя шансов сбежать.

Глава 9

И судья со священником спорят всю ночь…

Мы свернули за угол дома, оставив позади кучу вопросов без ответов. У подъезда на невысокой бетонной лавочке сидел Дэн. Рядом оперся на боковую подставку его видавший жизнь «Урал». Парень повязал чёрную бандану и напоминал пирата, он принес одну-единственную темно-красную розу, но такую, словно отвоевал ее у дракона, охранявшего цветник.

Марина вскрикнула и рванула к нему. Дэн поднялся ей навстречу. В его черных глазах вспыхнуло такое безоблачное счастье, что у меня закружилась голова. Марина повисла у него на шее, а он наклонился и поцеловал её в нос.

Наблюдая на ними, я будто купалась в теплом море. Они такие трогательные и милые! Кольнуло сожаление, что у меня никогда не было взаимной любви… Фу, Алена, как не стыдно завидовать собственной сестре? Ничего не мешает тебе получить все, что хочется. Однако в голову упорно лез образ Эда. Так, отставить влажные мечты, женщина! Незакрытые гештальты, конечно, страшны. Но ты его на десять лет старше! Это будет совсем не тот человек, которого ты себе придумала и влюбилась в мечту. О деле думать нужно!