Анна Чарова – Миллениум (страница 17)

— Ну что, — прошептал он с надеждой. — Поедешь?

— А ты сомневался? — усмехнулась она, отстраняясь.

— Но тебя сторожит Цербер…

— Я совершеннолетняя, между прочим. — Марина приложила палец к губам. — Не хочу про нее. Сегодня есть только мы. Лето, море и твой байк. И вечер.

— Тогда давай просто покатаемся по городу? Прикинь, меня чуть не сбил голубь! Еще и вытаращился так, будто это я виноват. Еще и на байк нагадил! Не знаю, мстил или испугался…

Марина прыснула в ладошку и прижалась к нему. Дэн широко улыбнулся и посмотрел на меня, неприкаянно стоящую в сторонке. Только сейчас я спохватилась, что неприлично подглядывать.

— Малая, хочешь прокатиться?

— Да! — выпалила я и зашагала к мотоциклу.

Было интересно сравнить детские ощущения с нынешними.

Марина и Дэн удивленно переглянулись.

— Буду временной на… — с языка чуть не сорвалось «нажопницей», как у байкеров называют второй номер, но я смолкла, чтобы не обидеть сестру. — Наездницей.

— Чет-ты, малая, обурела, — с восторгом произнес Дэн, заводя мотор. — Че, прям тут в седло полезешь? А Цербер?

— Не убоюсь я зла, — усевшись сзади, крикнула я ему в ухо. — Гони, Валентина, гони!

Все рассмеялись, Дэн тронулся с места, выехал на дорогу. Он не гнал, вез меня бережно. Наверное, и в прошлый раз было так же, но я такая фантазерка! Вообразила бешеную скорость и ветер по щекам. Вот мошки по губам — это да. И по глазам.

Хотелось скорости, но я понимала, что лучше не надо, тут куча переходов и выездов.

Через пять минут Дэн меня вернул.

— Ну как? — спросила Марина, занимая мое место.

— Крутяк! — сказала я, хотя ничего особенного не почувствовала.

Вот и с Эдом будет так же. Того Эда, которого я любила, в реальности не существует. Скорее всего, это окажется симпатичный душнила, в меру ограниченный, в меру начитанный, и с затяжкой в голове.

Провожая Дэна и Марину взглядом, я вспоминала момент, когда они расстались. Он просто написал записку: «Прощай. Не ищи меня». Забрал документы из института и как испарился. Марина билась в истерике, проклинала мать, уверенная, что это она приложила руку к его исчезновению. Мать возмущенно разводила руками и выглядела убедительной.

Ден любит Марину, это читается. Но что заставило его ее бросить и исчезнуть? Если он забрал документы, значит, ничего страшного и экстренного не случилось. Может, Марина его чем-то сильно обидела? Еще одна загадка, в которой нужно разобраться.

Сестру до ночи можно не ждать.

Я поднялась в квартиру и первым делом села за письменный стол, взяла блокнот. Надо придумать план, как действовать дальше. Итак, точка отчета — спасение девочки на пляже. Это уже изменило реальность. Возможно, именно та малышка станет известным ученым, изобретет долгожданную вакцину, или врачом, который спасет сотни жизней? А вдруг наоборот? Она должна была умереть, чтоб не случилось что-то ужасное?

Меня всегда мучал вопрос, почему умирают дети. В наказание родителям? Может, нечто по какой-то причине не дает им повзрослеть. Добро или зло? Или все происходит просто так. Но раз я здесь, проживаю жизнь заново, это кому-то нужно? Почему я перенеслась именно в миллениум? Не годом раньше или позже? Что я должна изменить?

Я нарисовала знак вопроса и рядом еще один: почему я смогла спасти девочку, когда не должна была? Кто или что вмешалось и всколыхнуло реальность? Из неизвестности дохнуло холодом, и волосы зашевелились. Почему-то они представились антеннами, принимающими сигнал.

Два вопроса без ответа.

Итак, что я могу изменить? Ближайшее событие — наш концерт. В прошлой жизни я его запорола, Марину в филармонию не взяли. Она долго дулась на меня, но не потому, что мечтала там работать, а из-за мозга, съеденного матерью.

Что было потом? Помню, этим же летом, кажется, в конце июля, умерла одноклассница, Милка наглоталась клофелина из-за ссоры с парнем. Просто решила его напугать, и глупость забрала ее жизнь.

Ну и конечно 12 августа. Гибель Курска. Я помню эту боль. Свою — от потери первой любви, Танину — из-за гибели любимого брата. И боль всей России. Столько времени прошло, вспоминаю — и захлебываюсь от отчаянья, как и все, кто слушал сводки новостей, не отрываясь от телевизора, кто смотрел на карту Баренцева моря и пытался понять: почему? И почему их не спасают?

Мне, как и миллионам россиян, были доступны только версии, озвученные СМИ.

Официальная версия легла на страницы отчётов сухими строками: взрыв учебной торпеды, цепная реакция, огонь, вода, обречённый отсек за отсеком. Но любые недомолвки обрастают домыслами, так и с «Курском». Не все согласны с официальной версией.

Одни говорят о столкновении с иностранной подлодкой. И тут же всплывает вопрос, как два стальных исполина могли не заметить друг друга? Эта версия держится на деталях: на странных отметках на корпусе, на поспешности, с которой закрывали доступ к материалам расследования.

Другие шепчут о технической ошибке, о человеческом факторе, о том, что даже самая надёжная машина — всё равно просто машина, и техника может подвести в самый неподходящий момент.

Есть и те, кто ищет в этой трагедии политическую подоплеку и даже эзотерический след.

А что, если все же я смогу предотвратить гибель Эдуарда? И не только его, но и всего экипажа. Только нужно подумать как. Я ж не могу прийти и сказать ему в лоб: «Ваше учение станет последним. Не ходи». Сперва надо сделать так, чтобы Таня мне поверила, а потом…

Потом мы что-нибудь придумаем. Если нормального выхода не найдется, можно будет сказать, что на борту диверсант-смертник установил взрывное устройство. Мне ничего не будет, я несовершеннолетняя. Пошалил ребенок.

Итак. Сегодня шестое июля, впереди чуть больше месяца. В пятницу я отыграю концерт и напомню маме про обещание отправить меня к бабушке. Вернусь назад к двадцатому июля. Заодно Милку напугаю страшной смертью от клофелина.

До двенадцатого августа останется еще три недели. Думаю, мы успеем. Так. Концерт. Бабушка. Спасение Эда. Вроде все правильно.

Таня! Совсем забыла, что мы договорились сходить на море. Заодно расспрошу, когда приезжает Эд, но прежде надо что-то съесть.

Я вышла в гостиную. Услышав гневный голос матери, доносящийся из кухни, остановилась. Дверь была распахнута, и я встала так, чтобы видеть родителей, но оставаться невидимой для них. Мама нервно мыла посуду, каждым движением демонстрируя свое недовольство. Папа размешивал чай в чашке, сидя ко мне спиной.

— Ты думаешь, я слепая идиотка? — голос матери ударил резко, как аккорд в диссонансе. — Все в институте шепчутся! Достали! Оленька эта вечно крутится рядом, заглядывает тебе в глаза, как собачонка! Ты понимаешь, чем это грозит? Старый кобелина!

— Алла, послушай… — ответил папа устало. — Ничего нет. Я даже не смотрю на неё. Она мне в дочки годится! Ты в своем уме? Я вообще ни на кого не смотрю. У меня есть семья. У меня есть ты… и девочки.

— Семья? — Она усмехнулась, — А что ты сделал для семьи? Чего добился? Ты — неудачник. Если б не мои родители, ни кола ни двора б у нас не было! Шатались бы по общагам.

Это было запрещённое оружие, и она знала это.

— Алла, не начинай… — прошептал он.

— Что «не начинай»? Правда глаза колет? Ты ведь сам всё понимаешь. И молчишь. И делаешь вид, что всё хорошо. А я не могу так жить! Я хочу ясности. Я хочу, чтобы ты наконец признался…

Слова сыпались беспорядочно, резко, больно. Папа пытался возразить, но поток обвинений не давал ему шанса. В его голосе звенело недоумение, он действительно не понимал, откуда это всё взялось, почему она так уверена в своей правоте, будто у неё есть доказательства.

Я не помнила, почему они ссорились в прошлом — просто не вникала. Мама шумит — это нормально. Но чем дальше, тем чаще отец вспоминался допивающим очередную бутылку коньяка. А позже его не стало. Но хуже всего, что мне сказали, что отец умер, уже когда бабушка увезла тело, я даже не попрощалась с ним.

Самое поганое, что бедненькой осталась мама. Все утешали ее, шептали: «Какой ужас, как он мог! Эгоист! Слабак! Старый кобель». А я не верю в его измену, потому что знаю его. И я найду ответы на все вопросы.

Жажда жизни — самый мощный инстинкт, она присуща всему живому: траве, пробивающей бетон, соснам, цепляющимся за осыпающийся склон из последних сил, лягушкам, взбивающим масло из молока, инфузориям и амебам. Оно заставляет держаться за стену, когда пол уходит из-под ног, цепляться за перила, когда лестница кажется бесконечной. Это не тихая покорность судьбе, а борьба.

Отец жил в аду с момента, когда они с матерью сказали друг другу «да». Зачем все это терпеть, когда можно просто уйти и жить?

Мне ли спрашивать зачем он терпит! Сама столько лет позволяла себя есть.

Папа очень любил мать. Она была осью его мира, поначалу он думал приручить ее, потом появились мы. Может, поначалу мать сдерживала буйный нрав, проявляла свои истинное отношение постепенно. Когда стало все ясно, он остался из-за нас, понимая, что при разводе мы… теперь уже я останусь с матерью. И она меня загнобит окончательно.

Это самое разумное объяснение, но обычно все не так или гораздо глубже.

А может, мать — паучиха, замотавшая нас в коконы? Отложенные в голову личинки ее манипуляций вылупились, прижились и лишали нас воли.