Анна Чарова – Миллениум (страница 19)

Все было хорошо: сухое в меру жаркое лето, прохладное море практически без медуз, успокоившаяся мать, которая нашла какие-то важные дела и оставила меня в покое.

А может, она просто почувствовала перемены во мне и опасалась связываться, уж больно ловко я отбила ее выпады, а проигравшей ей быть непривычно, потому что она не умеет проигрывать.

Все было прекрасно, если бы не одно «но»: «Курск». Мать Тани понятия не имела, как связаться с подлодкой. Подозреваю, что и куриная жена Эдика не знала — женщинам это неведомо. Мне срочно нужно искать способ, для начала найти хотя бы подводника, пусть и пенсионера, который расскажет, как там у них все устроено и возможно ли связаться, и если да, то как.

Еще Таня замучила любопытством, зачем мне это. Пришлось выкручиваться: вдруг война, а они там ничего не знают. Но в праздное любопытство Таня не верила, слишком чувствовался мой интерес. Но нес казать же ей, что я из будущего и знаю, что «Курск» погибнет. Пусть проживет счастливый месяц, а гильотина послезнания повисит надо мной одной.

И вот судьбоносная пятница. Как и в прошлый раз, нас с Мариной привез папа на Жуже, мать уже была в институте. Посмотрим, получится ли у меня переписать будущее по-своему. Вдруг, как в «Пункте назначения», меня начнут преследовать несчастья, которые не дадут ничего изменить.

Я зашла в гримерку. Здесь пахло лаком, старыми нотами и резким парфюмом, которым себя окропили в надежде заглушить волнение. Пальцы сами забегали по крышке стола, будто вспоминали то, что скоро придётся делать на сцене. Я провела ладонями по коленям, снимая напряжение, но оно не ушло, а просто спряталось, чтобы потом, в самый нужный момент, выйти на сцену вместе со мной. Да, я не переживаю, как в детстве. Мое волнение не мешает мне думать и концентрироваться. Все артисты переживают перед концертом, это неотъемлемый элемент выступления. Каким бы мастером своего дела ты ни был, трепет перед сценой — это тоже признак профессионализма. Как настройка инструмента перед концертом.

Марина куда-то подевалась и, чтобы победить волнение, я пошла бродить.

В фойе собирались оркестранты. Нарядно одетые, молодые и пожилые. Этих людей объединяло одно— любовь к музыке. Кто-то громко смеялся, кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, будто заново просматривал в голове партитуру. Но несмотря ни на что, все они напоминали один слажено работающий организм.

Скрипачка нервно теребила волосы, контрабасист отпускал шутки с нарочитой бодростью, барабанщик заигрывал с арфисткой. Но все знали, что очень скоро станут единым целым, где один неверный вздох может все разрушить. А пока они просто люди со своими страхами и переживаниями, жаждущие подарить зрителям свою музыку.

Зал готовили к приёму гостей. Работники сцены настраивали освещение, расставляли кресла, проверяли механизмы сцены. Это напоминало суету хозяев перед приемом в доме долгожданных гостей. Нужно, чтоб зритель зашел и сразу проникся атмосферой концерта, подготовился, растворился в ожидании музыкального чуда. А потом затих и приоткрыл дверь в свою душу.

В хоровом классе активно шла подготовка к банкету. Составленные вместе парты имитировали стол. Для солидности их накрыли белоснежной скатертью. На тарелках маленькие… как бы их назвать… еще не тарталетки, но уже не бутерброды, фрукты, нарезанные так тонко, что кусочки казались почти прозрачными. Все было сделано в меру возможностей, но со вкусом. Очень аккуратно и красиво. Моя мать не может иначе. Все должно выглядеть превосходно независимо от бюджета.

Пройдя мимо оркестрантов, я поздоровалась легким кивком. Вышла на сцену, осмотрелась, представила зал полным. Подошла к роялю, бережно провела ладонью по крышке, словно погладила. Сейчас мое время с ним договариваться. Ведь любой музыкант знает: у инструмента есть душа. И наша задача сделать так, чтоб он отозвался на прикосновение, перенял наше настроение, радость, боль, страх, отчаяние. И раскрылся. И тогда душа инструмента сольется с душой музыканта и зазвучит в унисон, удваивая чувства.

— Не переживай. — прозвучал мужской голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела его — укротителя оркестра. Он подошел абсолютно бесшумно, так умеют только те, кто повелевает тишиной.

— Волноваться — это нормально, — продолжил он, — Волнение — тоже энергия. Главное, чтобы оно не переросло в панику. Лучше пусть станет огнём.

Я лишь кивнула, потому что — ни прибавить, ни убавить. Совсем чуть-чуть, и все, что мы репетировали месяцами, вся пережитая и прочувствованная музыка выплеснется наружу и станет общей.

Где-то в учебном классе разыгрывалась Марина. Она любила самые отдаленные кабинеты, и обязательно закрывалась изнутри, чтоб не заглядывали студенты, снующие по коридору.

Все в ней было безупречно: от исполнения до наряда. Но только я знала, что она будет играть не для директора филармонии, а для смуглого черноволосого байкера с ямочкой на подбородке, который принесет ей еще одну алую розу, одну, но самую красивую.

Я вернулась в гримёрку, села перед зеркалом и стала рассматривать своё отражение. Милая, молоденькая, но слишком бледная, и на этом фоне глаза кажутся слишком яркими. Волосы зачесаны и собраны в хвост, но одна непослушная прядь всё время падает на глаза, напоминая о том, что я — не фарфоровая кукла, а живой человек. «Еще немного, — шепчу я себе. — И нас всех объединит музыка».

Слышу, как в коридоре что-то падает. Наверное, папка с нотами. Представляю, как бумаги рассыпаются по полу… кто-то ругается, потом смеётся, показывая, что все имеют право быть неидеальными. Главное — не растерять музыку в душе.

Наконец пришла Марина и, положа руку мне на плечо, утвердительно произнесла:

— Мы сто пудов справимся. Пойдем? Пора, скоро начало.

Я кивнула и проговорила мысленно: «Моя любимая сестренка, конечно, справимся. Потому что музыка сильнее любого волнения и страха. Главное поймать ее, как серфер — волну, и лететь на гребне.»

Разойдясь по разным сторонам сцены, мы остановились у боковых кулис. Марина перетаптывалась и постоянно выглядывала в пустой зал, который постепенно заполняли зрители. Я не смотрела туда, но слышала доносившийся шум: голоса, смех, хлопки откидных стульев. Зал оживал, разговаривал, дышал. Закрыв глаза, я медленно выдохнула и мысленно себя успокоила: «Выход — вдох. Раз, два, три… Сейчас. Ещё немного и — вперёд!».

Сразу после выступления оркестра Маринин номер. Сначала она играет одна.

Я чувствую ее волнение, она ждет, постоянно поправляя и без того идеально сидящее платье.

Шум становился громче. Наверно, мест уже нет. Не удержавшись, и я выглянула: зал был скорее полон, чем пуст, очень много студентов. Интересно, их сюда согнали, или они пришли добровольно посмотреть на сокурсницу? В пятницу? Вечером? Добровольно? Ой, вряд ли. Но как можно согнать студентов, когда у них каникулы? Вопрос…

И вдруг кулисы скользнули вверх, растворяясь в полумраке. Зажглись софиты, осветили сцену, распахнувшую свои объятья для артистов.

Оркестранты выходили не все вместе, а группами. Сначала появились скрипачи. Они шли парами, поглядывая друг на друга, будто мысленно доигрывали свою партию. За ними выстраивались альтисты и виолончелисты. По тому, как они шли, было понятно, что инструменты тяжелые, но любимые и важные. Контрабасисты ступали тяжелее и увереннее, как и подобает укротителям самых солидных и крупных инструментов.

Следом шла духовая группа: флейтисты, гобоисты, кларнетисты. И, наконец, медная и группа ударных инструментов. Валторны, трубы и тромбоны поблёскивали в свете софитов, словно доспехи перед битвой. Ударники двигались спокойно, готовые в любой миг из-под своих рук обрушить на зал раскат грома.

Самым последним появился дирижер. Вышел в центр сцены, остановился, поклонился, блеснув лысиной, прислушался к залу, к тому, как замирают сотни сердец. Потом повернулся к зрителям спиной, слегка поднял руки и замер.

Музыканты рассаживались по своим местам. Идеально тихо не выходило. Одни переговаривались, другие проверяли строй, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, мысленно возвращаясь к партитуре. Скрипачи разминали пальцы, флейтисты делали лёгкие вдохи, ударники ногой беззвучно отстукивали ритм. Так оркестр собирался в единый организм.

Зал ответил легким всплеском аплодисментов, боясь спугнуть легкокрылую музу. Однако она и не думала улетать. Волшебство только начиналось.

И когда на сцене стих последний шелест, оркестранты почти одновременно подняли глаза на дирижера. Он терпеливо ждал.

Зрители застыли в предвкушении начала концерта.

Вот дирижёр сделал едва заметный взмах руками и на секунду задержался в таком положении. И весь оркестр замер в ожидании первого такта, вдохнул и задержал дыхание. До первого звука, первой ноты, с которой начнётся магия концерта. Воздух дрогнул и время на секунду остановилось, чтобы дать музыке родиться.

Дирижер опустил руки и грянула музыка. Зал наполнился бархатным тембром виолончелей, а следом зазвучали скрипки. Они запели звонкими звенящими голосами, словно сотканными из ветра и солнца.

Казалось, что дирижёр чертил в воздухе невидимые руны, словно повелитель стихий. И под этими чарами оркестр послушно исполнял все его прихоти: то сгущал тьму, то бросал на зрителей золотые лучи мелодии.