Анна Чарова – Миллениум (страница 20)

Марина готовилась к выходу. Прохлада сцены медленно пробиралась сквозь тонкую ткань платья, она поежилась, но тут же гордо выпрямила спину. Там, на сцене ее ждал величественный черный рояль — король инструментов. Он напомнил мне спящего зверя, которого могут пробудить только её прикосновения. Она выйдет и укротит его, не просто сыграет, а расскажет историю. Свою. Для него.

На авансцену вышел ведущий в строгом элегантном фраке. Зал мгновенно замер, боясь прослушать его речь. Мужчина ослепительно улыбнулся, раскрыл папку и расправив плечи, произнес:

— А сейчас для вас сыграет юная пианистка, о таланте которой знают далеко за пределами родного города. Победительница международных конкурсов, Марина Литвинова! Встречайте!

Его речь прозвучала как хорошо сыгранная нота, устремляясь в глубь зала. И в тот же миг из боковой кулисы появилась моя сестричка.

Юная хрупкая девушка в простом строгом чёрном платье без лишних деталей, подчёркивающем ее силуэт. Казалось, что даже летящая ткань ее наряда стала частью музыки. Марина несла себя грациозно, без единого лишнего жеста и взгляда по сторонам. Она четко знала, куда идти. Ее заждался спящий рояль.

В зале тихо захлопали, но тут же затихли.

Марина подошла к инструменту, слегка поклонилась и опустилась на бархатную банкетку. Пару секунд настраивалась, чтоб принять зал, осознать в полной мере ответственность своего выступления. Затем подняла руки, и задержав их над клавишами, на секунду подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с залом. Это важный ритуал, который нужен для создания особой связи «выступающий — зритель», без нее эмоции не передать.

Я смотрела, как сестра переживает, как вытирает слегла дрожащие руки и искренне, по-сестрински гордилась ею, но уже не как младшая, а как старшая сестра. Я волновалась за нее, как педагог перед выступлением своего лучшего студента, когда любая его ошибка воспринимается болезненней, чем собственная.

Я знала, где-то в первых рядах должна сидеть мать с букетом, приготовленным для любимой дочери. «Сейчас она сыграет, и мать расплачется от восторга, — подумала я, проводя рукой по бархату кулисы. — А после концерта, скажет: „Ты была невероятна“. А про меня в лучшем промолчит. Ну, по крайней мере, так было раньше».

Мои неприятные мысли прервала музыка. Она зазвучала, как капель долгожданной весной. Несмотря на то, что первые ноты были тихими, в них таилась такая сила, которая сумела мгновенно привлечь внимание всего зала.

Мелодия нарастала с каждым тактом, устремлялась в зал, кружилась над головами и разливалась стремительной горной речкой, звеня и искрясь в свете софитов.

Ее игру сложно было назвать виртуозной, но в ней чувствовалась особая глубина и умение говорить без слов. Она чувствовала музыку, наполняя смыслом каждый пассаж и фразу.

Рояль под ее руками то пел, то рыдал, то отзывался грубым рычанием, то заливисто хохотал. Да, она обуздала его! Иначе не могло быть.

Ее пальцы порхали по клавишам с точностью и легкостью. И никто в зале даже не догадывался, сколько труда нужно вложить, чтоб добиться такого результата. Но у Марины, кроме хорошей техники было то, чем обладает далеко не каждый музыкант. Она умела оживлять произведения и делать так, чтоб слушатели его поняли.

Дэн сидел в пятом ряду, прямо напротив рояля.

Здесь, среди бархата кресел и света софитов, парень, привыкший к грубой фактуре мира, чувствовал себя чужим, но только до тех пор, пока Марина не начала играть. Теперь ничто не могло отвлечь его внимания от сцены: ни скрип стула рядом, ни бесконечные разговоры двух первокурсниц прямо у него под ухом. Он смотрел только на неё и излучал искреннее, почти благоговейное восхищение плюс гордость, смешанная с удивлением. Марина каждый раз умудрялась его удивлять, поворачиваться новыми гранями, и он не мог поверить, что его девочка на сцене становилась волшебницей, погружающей в оцепенение целый мир.

А она всё играла. Мелодия то взмывала, то опускалась, то замирала, чтобы снова рвануться вперёд. И с каждым тактом зал все больше впадал в транс. Я и сама покачивалась и думала, что слушать музыку в записи и вживую — совершенно разные ощущения. А еще есть люди, которые этого не понимают, зевают на концертах. Бедные, сколько они теряют!

В зале было темно, и только узкий луч софита обнимал сцену, выхватывая из полумрака чёрный силуэт рояля и хрупкую фигуру Марины.

Алла выбрала место в третьем ряду, зная, что именно тут звук звучит ровно, здесь слышно каждую паузу, каждый едва уловимый вздох и акцент. В этом зале она сама часто выступала и знала его как свои пять пальцев. Здесь Алла могла без труда сконцентрироваться и проанализировать игру дочери, уловить все ошибки и неточности.

Она внимательно слушала и вдруг поймала себя на мысли, что не дышит, словно боится пропустить что-то важное, хоть и знала эту пьесу наизусть. Столько раз разбирала её с дочерью, столько раз показывала, где нужно чуть замедлиться, где дать звуку растаять, а где вновь сыграть с такой силой, чтобы зритель вздрогнул. Сейчас она слышала в игре Марины свой голос. А как иначе? Школу Аллы Аркадьевны нельзя было не заметить. «Вот здесь ты чуть спешишь, — пронеслось в голове, но тут же растворилось в следующем такте. — А здесь… здесь ты сделала именно так, как я учила. Но лучше. Потому что ты чувствуешь так. Это — голос твоей души».

В какой-то момент Алла поняла, что Марина переросла их занятия. И больше не нуждается в ее наставлениях и контроле. Авторитетом задавить уже не получится. На глаза навернулись слезы и нахлынуло непонятное чувство: то ли гордость за талант дочери, то ли сожаление, что время беспощадно уходит.

В зале кто-то тихо вздохнул, кто-то замер, боясь нарушить волшебство. А Алла смотрела и видела перед собой не сцену, и рояль, и не софиты, а ушедшие годы. Бесконечные репетиции, слёзы из-за неудач и целеустремленное «Я смогу». Сегодня она своими глазами убедилась в неподдельном таланте дочери, рожденным непосильным трудом.

И теперь, когда Марина подбиралась к кульминации, женщина поняла, что от этого концерта зависит не только решение комиссии из филармонии. От него зависело то, поверит ли дочь в себя так же, как верит в неё она. И если сейчас зал услышит не просто механическое исполнение, а голос и, проникнется звучащим произведением, значит, все эти годы были не зря.

Она была удовлетворена. Ведь все эти бессонные ночи перед концертами, слезы, скандалы, когда она разбирала с дочерью каждую ноту, стоили такого результата.

Но теперь эта музыка больше не принадлежала ей, это была музыка Марины. Вот где самая большая победа!

Я закрыла глаза и увидела нашу комнату. Два стула и пианино, ноты на столе, смятые носовые платочки. Мы ведь начали путь вместе, но потом дороги разошлись. Потому что Марину вела за руки мама, а я тщетно бежала позади, падала, сбивала коленки, хотела догнать, но не успевала. А следом пришло понимание, что я больше не та, что догоняет. Я давно перегнала их всех. И пришло время это доказать.

В моем сердце заскребла надежда, по-детски наивная, как вера в Деда Мороза, что мама наконец увидит во мне талант и все поймет, но я отогнала ее. Не увидит, не поймет, надо это принять и отпустить. Главное, что я сама осознала свою значимость.

Я чуть заметно улыбнулась и прошептала в пустоту: 'Играй. Пусть они все видят, какая ты. Пусть восхищаются. А я… я просто порадуюсь за тебя, как делала всегда. А потом мы удивим их всех!

Глава 11

Все в этой музыке, ты только улови

Марина доиграла последние аккорды. Звук растянулся, переливаясь, отражаясь от потолка, проскользнул по бархатным драпировкам и наконец растворился, оставив только эхо. Зал разразился аплодисментами.

Сейчас наша очередь. Игра в четыре руки, тот самый дуэт, который мы так долго готовили. По позвоночнику защекотала капля пота.

В прошлом каждый раз, когда мы садились за инструмент, я ошибалась. Не там брала акцент, чуть торопилась в пассаже, теряла педаль в середине фразы. Слушала тихий, едва уловимый вздох Марины, а потом причитания матери о моей бездарности.

Сейчас за кулисами, перед выходом на сцену я сравнивала нынешние ощущения с детскими. Да, немного волнительно. Как ни как — ответственность. Да и нужно представить себя-обновленную обществу во всей красе. Абсолютно не хочется спрятаться, вжав голову в плечи и дрожать, как трепещущая лань. Детский страх, раньше мешающий действовать и мыслить рационально растаял, как ночной кошмар.

Я уверена, что играю почти безупречно, явно не для своего возраста, чего мать просто не сможет не заметить. Мои руки помнили каждую ноту. Я четко выдерживала все паузы и динамические оттенки. Прослушав мое исполнение, Станиславский бы точно сказал: «Верю.» Чтобы продубить талант, я работала, как каторжник, это не было просто старанием.

«Я точно не боюсь больше сцены. Я ее люблю. — вынесла я заключение. — Я музыкант. Профессионал. Человек, который выходит на сцену не для демонстрации своего превосходства, а чтобы донести слушателям то, как я чувствую произведение, передать его смысл, раскрыть его тайну».

Я избавилась от голоса в голове, который раньше мерзко шептал мне: «А вдруг не получится? А что скажет мама? Да ты не сможешь и снова опозоришься». Вместо него звучала музыка. Мелодия моей души. Она циркулировала во мне, как кровь, наполняла, будто воздух при вдохе, и я знала: стоит только выйти, коснуться клавиш и произведение заговорит.