Анна Чарова – Миллениум (страница 7)

— Да я тебя, — выпучил глаза Димон и начал надвигаться, — а ну иди сюда.

— Воспитываешь? Хвост перед бабой своей распускаешь? Ну ок, забодай меня, забодай! — Я изобразила рога пальцами и добавила уже спокойно: — Знаешь, Дим, над твоим рогами весь район ржет.

Я мельком глянула на Ирку, как и Димон. Она резко выпрямилась, на миг испугалась, но этого было достаточно — Шнырь заметил.

— Че ты несешь, дура⁈ Страх потеряла? — заорала Нефедова.

В воздухе запахло изменой, и я сместилась к Тане, обулась — вдруг придется бежать.

Но мой план сработал: Димон забыл обо мне и попер на Ирку. Она спохватилась, но было поздно.

— Охренел? Димон, ты че, этой овце поверил? Не мне⁈

Я бочком, бочком начала отступать. В голове всплыла фамилия того Сереги — Синяк. Раз услышишь — не забудешь.

— Да ты вообще молчи! Ты просто завидуешь, мразь серая!

Я бросила Димону:

— Серега Синяк, у него спроси!

Нефедова рванулась ко мне, но Димон схватил ее за руку, развернул рывком.

— Это правда? Да?

— Тебе не жить, овца! — крикнула Лошадь.

Мы с Таней пошли прочь. Осмелев, подруга крикнула:

— Заткнись, Пржевальская!

Я обернулась. Троице было не до нас: Шнырь выяснял отношения с Нефедовой, толкал ее, хватал за руки, она выворачивалась, брызгая слюной, толкала его в грудь. Воинствующая серость, фу.

Возможно, я поступила неправильно, по-детски глупо. Но сейчас мне нужно было закрыть гештальт.

— В школу хоть не иди теперь, — проговорила Таня. — Круто, конечно, ты их попустила, но как нам с ними учиться?

— Танюш, вот скажи, — рассуждала вслух я, пропустив мимо ушей ее вопрос. — Скромность, я согласна, это слабость. А доброта? А тупость? Кто слабее: добрый или тупой? Хватит прятаться. Серость нападает ровно до тех пор, пока не получает по зубам. Когда поймут, что нас трогать себе дороже, отстанут.

— А если нет?

— И еще. Это не нам с ними, это им с нами учиться.

Она покачала головой.

— Верните мою Мышку! Ее подменили. Если б своими глазами не увидела — никогда б не поверила, что ты с ними вот так просто подойдешь разговаривать. Еще и нахамишь.

Я сгребла ее в объятия и только сейчас поняла, что на мне мокрая одежда, и волосы мокрые, и я все мокрая, как мышь. Близость Тани будто бы заземлила меня. Я провела ладонями по ее спине, впитывая тепло, хотелось гладить ее, прикасаться, держать связь с реальностью.

— Хорошо, Танюш. Только ради тебя я буду Мышкой. Но — саблезубой.

Таня расхохоталась.

На скалки мы не вернулись, дабы не нарываться. Пошли на волнорез, на самый его край. Таня дала мне полотенце, но перед тем, как замотаться в него и сушить вещи на горячем бетоне, я еще раз окунулась. Я цеплялась за ощущения изо всех сил, казалось, что нужно получше закрепиться в реальности, а это можно сделать только с помощью чувств, ведь память — единственное, что наше и ничье больше, только это мы можем забрать с собой.

А вдруг все закончится? Вдруг это все-таки сон? Нет — реальность, в которой я боюсь одного: что не успею помочь близким и потеряю Танюшу.

Время шло, солнце скатывалось за гору. Надо было домой, но как же не хотелось.

Минуту еще! Мой ветер не стих…

— Пора, — вздохнула Таня, щурясь на солнце.

— Пора, — кивнула я, натягивая почти высохшую одежду.

Мать меня распнет… Попытается распнуть. Но я знаю, на какую точку надавить, чтобы получить свое.

Проводив подругу и обняв ее на прощание, я поспешила домой. Меня ждал сложный разговор с матерью. Я проговаривала его мысленно, останавливаясь на каждом слове. Продумывала детали. Нужно сделать так, чтоб она не смогла мне отказать. Она не терпит поражений и, чтобы получить свое, готова на все.

Сейчас мне важно одно: хорошо отыграть концерт. И я знаю, что попрошу взамен у матери: свободу на месяц. Она не откажет. Какая б она ни была, но слово всегда держала. Осталось только вспомнить, что я играла, и исполнить произведения блестяще.

Освободившись на месяц, что я сделаю?

Опять вспомнились романы про попаданцев, когда, используя послезнание, герои зарабатывают дурные деньги на крипте, акциях, или двигают научно-технический прогресс. Или спасают великих.

А я…

Что могу я? Крипта появится нескоро, но я немного в ней разбираюсь, потому что муж баловался. Собственно, туда все деньги и уходили, в том числе мои. Биткоины появятся зимой 2009 года, это что же, мне нищенствовать девять лет? Я отвыкла от бедности. Богатой я-взрослая не была, но на еду и вещи мне хватало.

Как я могу двигать прогресс? Да никак. Сытые нулевые, когда все ниши уже поделены, места на рынках раскуплены и даже не начнешь с ларька!

Курс доллара еще долго будет стабильным. Как разбогатеть бедной попаданке? Куда податься?

К тому же, у меня совершенно нет коммерческой жилки, я — человек искусства!

Но я унесла единственное, что наше и ничье больше — память. Главное, я помню, что двенадцатого августа погибнет «Курск», помню Беслан, теракт в Театральном центре на Дубровке через два года, 23 октября.

Помню, что случится в моей семье и сделаю все, чтобы предотвратить трагедию.

Глава 4

Твой дом стал для тебя тюрьмой

Подойдя к двери, я поняла, что забыла ключи. Потопталась на лестничной клетке, мысленно перекрестилась и нажала на кнопку звонка. После секундной паузы замок щелкнул, но открывать мне не спешили, словно ждали, когда я войду сама. Я осторожно приоткрыла дверь и замерла в проеме. Напротив входа, опершись рукой о стену, стояла мама. Если б она могла метать взглядом молнии, я б уже обуглилась.

— Ты где шлялась? — отчеканила она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и начать репетировать. Не понимаю, о чем и чем ты думаешь? И вообще, есть ли у тебя мозг.

Я молча рассматривала ее. Негодующую, с искривленными злобой губами, властную, красивую и сильную. Сейчас на моих глазах рушилась стена, возводимая ею годами, та самая, к которой мать приковала всех нас, как Прометеев, и ела нас живьем. Впервые в жизни я почувствовала ее растерянность.

— Мам, нам надо поговорить, — сказала я и закрыла за собой дверь.

Не дожидаясь приглашения, я прошла в свою комнату. Следом за мной устремилась Алла Аркадьевна, встала у окна, прямая, как ось мироздания, и посмотрела так, словно пыталась подчинить мою волю взглядом. Внешне спокойная, она нервничала, это выдавали пальцы, которые будто бы катали невидимый пластилиновый шарик

От нее фонило опасностью, потому инстинкт самосохранения загнал меня на край кровати, подальше от нее.

Как коты, собирающиеся подраться, мы боролись взглядами. Напряжение росло. Раньше таким взглядом она быстренько загоняла меня под плинтус, теперь трепета перед ней я не чувствовала.

— В чем дело? — Мать изо всех сил старалась не показать, что волнуется. — И вообще, не вздумай мне ставить условия, со мной это не сработает.

Не отводя взгляда, я продолжала:

— Играть я больше не хочу, — припечатала я. — Моя мечта — петь.

Мать даже не моргнула, лишь ноздри ее затрепетали.

Она с огромным трудом выстраивала мир, который звучал идеально, и вдруг — нота фальши! Это, как если бы музыкант не смотрел на дирижера и играл, что хочет. Произошло неслыханное! Пианино само откинуло крышку и заговорило!

Как я посмела⁈ Рука матери сжалась, она шагнула ко мне. О, сколько всего в этом жесте: желание ударить и при этом удержать; гнев, что я вышла из-под контроля. Глубоко вдохнув, мать наконец процедила:

— Значит, так. Значит, тешить безмозглую толпу с дурным вкусом. Кривляться, как макака в трусах.

Теперь мать пыталась вызвать во мне раскаянье, презрение к себе. Нет, мамочка, не дождешься!

— В трусах — это необязательно, — проговорила я спокойно. — Да-да, ты правильно услышала: я хочу петь. Точка. Понимаю, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно обманывать твои ожидания, на петь — это действительно мое.

Резко отвернувшись, мать подошла к фоно и провела пальцем по клавишам, будто проверяя, верны ли ей хотя бы они. Её плечи дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Я деспот, да? Но ты ошибаешься, я желаю тебе добра. — Казалось, она играет мелодию голосом. — Сейчас тебе тяжело, да, неприятно, но это пройдет. Я помогу тебе подняться на вершину, уверена, ты будешь благодарна, когда повзрослеешь.

— Уверена, что это так, — перебила ее я. — Ну, ты хочешь, как лучше, но — для себя. То, что хорошо тебе, не факт, что подойдет мне, у меня должна быть своя дорога!