Анна Чарова – Миллениум (страница 5)

Она рассмеялась и кивнула на петляющие между отдыхающими велики.

— Мышь, что это было? Ни фига себе кино! Ты к пацанам пристала? ТЫ — к пацанам⁉

Сколько радости было в ее голосе! Словно безногий побежал или слепой прозрел. Похлопав ресницами, я проговорила:

— Тань, тут такое дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать, — я тщательно подбирала слова, чтобы не напугать ее. — Только послушай меня внимательно и серьезно. Без приколов. Посидим или прогуляемся?

С каждым словом Таня напрягалась все больше. Наконец качнула головой.

— Подруга, ты меня пугаешь. Давай прогуляемся к морю.

Я вскочила, отряхнув шорты.

— Куда?

— Туда. — Таня кивнула на восток.

— На наш волнорез?

— Что за волнорез? — удивилась подруга. — На скалки, что ли? Лёсь… — Она развернула меня за плечи, заглянула в самую душу, а потом потащила к Ленину, возвышающемуся над пальмами. — Знаешь что, иди ты на фиг. Я от любопытства подохну, пока мы дойдем, так что как миленькая все выложишь! «Волнорез», — передразнила она меня.

Мы чуть ли не бежали по набережной, лавируя между отдыхающими, как мелкие рыбешки в стае скумбрий. Остановились у постамента, под надзором вождя. Мне подумалось, что в окружении пальм более гармонично смотрелся бы Фидель.

— Ну? — потребовала новостей Таня. — Я уже начинаю думать, что ты что-то натворила. Или это вообще не ты. К мальчикам пристала, молчишь, смотришь как-то странно по сторонам. Тебя инопланетяне не крали?

Я улыбнулась. Узнаю ее шуточки. Все-таки люди с возрастом не меняются глобально. Черствеют, закрываются, перестают верить в Деда Мороза, но характер остается тот же. И тараканы в голове те же. И желание творить ерунду. Взрослая Танюша продолжала устраивать розыгрыши и фестивалить, только черти в ее омуте заматерели и залегли на дно. Безумно не хотелось ее терять.

— У меня проблемы. Большие.

Лицо Тани вытянулось:

— Говори уже. Сколько можно тянуть?

— Я потеряла память.

Таня снова прищурилась.

— Реально? Ты ж меня помнишь, кто я, где живу. Помнишь, кто ты. Значит, ничего ты не теряла. Сегодня не первое апреля, прекрати меня разводить.

Подруга, похоже, собралась распсиховаться, и я поспешила исправить ситуацию.

— Тань, я серьезно. У меня случилось кое-что. Ты ж обратила внимание, что я пропала на три дня.

— Ну, да.

— Вот! Я чуть не умерла. Точнее, я чуть-чуть умерла.

— Как это? — голос Тани дрогнул.

— Я спасла девочку, маленькую. На пляже. Ее вытащила, а сама воды нахлебалась и какое-то время не дышала. Вот тогда, видно, мозг мой и пострадал. Я помню только определенные вещи, людей. А многое вообще не помню. Поможешь мне? Пожалуйста. Меня маман хочет сдать в дурочку. Понимаешь? Кроме как тебе, я никому об этом сказать не могу. Боюсь.

— О-фи-геть! — наконец поверила она и снова сыронизировала: — Может, тебя в воду надо? Или стукнуть? Или напугать?

— Идем к морю! — взмолилась я и потянула ее на скалки. Да, именно так мы называли разбитый бетон старой набережной на крошечном бесплатном куске пляжа.

Очень хотелось к нашему морю, не Средиземному. Потому что наше — ласковое, не кусает глаза, не щиплет в носу. С минуту мы шли молча, Таня косилась на меня и сопела. Наконец нарушила молчание:

— Думала, такое только в фильмах бывает у всяких Изаур. Обморок — ах — амнезия. Что за мужик в моей постели? Думала, ты меня разводишь, но ты в натуре странная. А я чем могу помочь-то? Тебе вот так по городу шататься не опасно?

— Дома опаснее. На маман смотрю — и начинаю забывать свое имя. Думаю, что меня зовут Заткнись.

Таня хохотнула, снова посмотрела с подозрением — шутка была мне несвойственной.

Мы миновали недавно открывшийся на набережной «Макдак» прямо возле каруселей, я сбилась с шага возле бабки, торгующей сигаретами пачками и поштучно. Помню, кажется, в 2008 году водила друзей мужа сюда, как в антикварный магазин — у этой бабки были раритетные сигареты, например, длинный «Элэм». Сама я никогда не курила, но ценители приходили в восторг. Перед отъездом на Кипр тоже видела бабку. Она вечная, как дух места. Как трогательная старушка-попрошайка, которая по легенде была прокуроршей, все менты под ней, а она сидит в переходе чисто так, для души.

Я продолжила:

— Я буду спрашивать, а ты отвечай. Ладно?

— Какое сегодня число? День недели… Когда школа, понятно, в дневнике можно посмотреть. А сейчас? У меня концерт на носу.

— Да… Июль, седьмое, пятница.

— Фу-у-ух! — шумно выдохнула я и мысленно ответила на вопрос во взгляде Тани. — Концерт не в эту пятницу, а в следующую.

Или все-таки в эту⁈

Я попыталась вспомнить. Как же это было давно! Скорее всего, я забыла этот отрезок прошлого из-за стресса. Мы закончили девятый класс, Марина училась на втором курсе института на музыкально-эстетическом факультете. Мама хотела ее устроить работать в филармонию, готовила нас на концерт, где кое-какие произведения мы должны были играть в четыре руки. По результатам выступления определялась Маринина судьба. Тот концерт прошел посредственно из-за меня.

Есть три реакции на опасность: бей, беги, притворись мертвой. Я относилась к третьей категории. Любое выступление было для меня стрессом, и я начинала жутко тупить: забывала ноты, пальцы не слушались, соскальзывали с клавиш. Так случилось и на концерте, к которому мать меня готовила полгода. Мне было стыдно, горько и обидно. Тогда я считала, что испортила жизнь сестре, и долго ела себя поедом.

Сейчас появилась возможность это изменить.

— Танюш, а когда у меня концерт, не помнишь?

— Конечно помню. Ты меня им задолбала. Репетиции эти твои жизни не дают. Лето проходит, а ты все бренчишь. Белая, как сметана. Я, честно, если б надо мной так издевались, из дома бы свалила. Это разве жизнь?

— Тань, так когда? — оборвала я ее непрекращающийся словесный поток.

— Когда-когда. Через неделю. В следующую пятницу.

Значит, помнила я правильно.

Что не завтра — хорошо. Плохо, я ничего не помню, даже композицию! Времени практически нет. Смогу ли я за неделю освежить в памяти произведения, которые разучивала двадцать лет назад? Должна справиться. Я-взрослая уже знала множество приемов, упрощающих жизнь пианисту, и сама обучала детей. Осталось проверить, на что способны мои руки. Ладно, это после. Продолжим собирать сведения о своем прошлом.

— Тань, а ты не знаешь, что я хотела делать после концерта?

— Насколько помню, ты очень хотела поехать к бабушке, а маман тебя не пускала. Вспоминаешь? Ты всегда жаловалась, что Алла Аркадьевна считает ее деревенщиной и ведьмой, тебе у нее делать нечего, потому что она тебя портит. Ты ж не была лет пять там уже.

— Кажется, помню, — прошептала я одними губами.

Мы как раз проходили морпорт, куда прибыл теплоход из Турции и рассыпал челноков с огромными клетчатыми сумками.

Бабушка… Баба Варя — так я ее называла. Почему-то с трудом вспоминается ее лицо, но я отлично помню ее руки: крупные, с загрубевшей кожей, с ярко выраженными венами на запястьях, но такие ласковые. Они всегда пахли молоком и хлебом. Последний раз я видела ее в десять лет. Тогда случилось чудо, и мать отправила меня к ней на целый месяц. Это самое светлое воспоминание детства. Каждый день я просыпалась с ней на рассвете и шла доить корову, а затем выгонять пастись ее живность: две коровы и козу.

Я могла часами сидеть с бабушкой на огороде, помогая пропалывать грядки, и слушать про войну, ее детство, замирать под разные мистические истории. Она заменяла родителей, сестру, подругу. Мне не нужен был телевизор, игрушки и детские развлечения. Я любила ее безумно.

В тот момент не было и мысли, что наша встреча — последняя. Нет, она не умерла так быстро. Просто мать запретила нам общаться. Когда она за мной приехала, бросила на прощание: «Варвара Васильевна, посмотрите, во что Вы превратили мою дочь! Что с ее руками? Как она играть будет! Доярка! Запомните раз и навсегда, она рождена для искусства, а не для коровьего вымени».

Бабушка слушала молча, теребя в руках платок, и держала боль в себе. Подойдя, она крепко прижала меня к высокой мягкой груди и, поцеловав в макушку, прошептала:

— Аленушка, я тебя очень люблю. Будь умничкой, моя принцесса. Мы скоро увидимся.

А я стояла и рыдала. Слезы бежали по щекам и капали на светлый ситцевый сарафанчик. Я не осмысливала, а чувствовала, будто мой прекрасный замок смывает набегающей волной и его не отстроить заново.

Мои воспоминания развеяло прикосновение Тани:

— Ален, ку-ку. Ты где? Прекрати зависать. Я пугаюсь.

— Я тут. Прости. Вспоминаю. Это не так просто.

Воцарилось молчание. Мы уже топали по набережной, кишащей отдыхающими — свеженькими сметанно-белыми, поджаренными с облезлыми носами, и бывалыми цвета копченого бычка. К стенам старых домов, где укоренились цветы и деревца инжира, жались палатки, где торговали пляжной утварью и едой, стояли менялы-валютчики.

Две бедно одетые девушки никого не интересовали, все пытались зазвать гостей города, желательно — москвичей.

Между волнорезами располагалась клетушка бесплатного пляжа — одного из пяти в городе. В этой его части был еще один бесплатный в самом конце набережной, а дальше — еще клочок суши и наши скалки. Остальные пляжи были платными, для всех открывали их только к осени. Потому на обычных было не протолкнуться. Приходилось по полчаса ждать, чтобы освободилось место. Переступая через тела, продирались продавцы пахлавы медовой, кукурузы горячей и мидий, рапанов, креветок.