Анна Чарова – Миллениум (страница 4)

Алла Аркадьевна так и осталась стоять, раскрыв рот.

Это моя первая маленькая победа. Я смогла! У зла больше нет власти надо мной.

Глава 2

Здесь все знакомо до боли в глазах

Легко преодолев три этажа, я вышла на улицу. Тут-то меня как догнало понимание! Как накрыло осознанием! Мне снова четырнадцать. Не ломит суставы, не болит спина. Экватор жизни не пройден! Морщин нет, вообще ни одной. Жизнь — чистый лист, пиши набело.

Вот наш крайний подъезд. Окна с торца выходят на раскидистый платан, облепленный звенящими цикадами, а из нашей спальни открывается вид на двор. Ровно посреди окна — ствол магнолии, по которому прибегает белка, и мы подкармливаем ее арахисом. Образы, запертые в далеком прошлом и великом Никогда, ожили, окружили, зашелестели, задвигались, зашептались.

В груди стало тесно. Как я скучала! Захотелось обнять магнолию, вжаться в нее и замереть, впитывая ощущения. Как же я, оказывается, тосковала по этим местам, воздуху, морю! И пусть все было несовершенным, но таким родным.

Казалось, меня разорвет от радости, хотелось делиться ею с прохожими, спешащими вдоль кипарисовой аллеи.

Вон остановка. Толпа ждет старенький троллейбус, а рядом старушки торгуют арахисом, семечками в кульках и зеленой бородавчатой маклюрой от суставных болей. Хотя нет, для нее еще не сезон.

Я повернулась на север, улыбнулась лесистым горам, нависающим над городом. Город нежился под июльским солнцем, обмахивался веером пальмовых листьев.

Потом развернулась на юг, улыбнулась морю. Его не видно, но оно тут, рядом. Пятнадцать минут ходу — и пляж. На Кипре вроде все то же самое — и море есть, да не такое, и цикады, но такие голосистые, что спать невозможно.

Солнце припекало. Я спешила по ходу движения машин, в центр. Таня жила в двадцати метрах от набережной. Повезло, но были нюансы.

Со стороны моря, соприкасаясь торцами, выстроились нарядные дома-аристократы. Но если скользнуть под незаметную арку, тщательно скрываемую этими заговорщиками, то кажется, что портал переносит в захламленный двор-колодец, которому тут не место, к серым пятиэтажкам с наростами из гнилых досок и жести, с некрашеными лестницами и ржавыми галереями между этажами. В этих галереях сушилось белье, пыхтели кастрюли на колченогих газовых плитах, прильнувших к баллонам.

Туалет был общий, на улице. Те, кто побогаче, устраивали в квартирах что-то вроде душевых, потому в сырых комнатах заводилась плесень, ползла по стенам. После потери кормильца в этой клоаке жила Танюшина семья.

С Таней мне было просто и безумно весело, она всегда придумывала забавы и шалости. Особенно я любила слушать про ее воздыхателей, которые роились вокруг. Но Таня, в отличие от большинства ровесниц, держала дистанцию, и несчастным приходилось довольствоваться фрэндзоной.

Сейчас я узнаю многого нового о себе. Того самого, которое хорошо забытое старое. Я остановилась возле арки во двор, между двумя пальмами. Мимо нескончаемым потоком тянулись отдыхающие, вышедшие на променад: девицы в юбках-поясах, на неимоверно огромных каблуках, коротко стриженные парниши в штанах с полосками, семейные пары, волокущие цветные круги своих чад, новые русские с сотовыми, бомжи, дамы с собачками, бабки с шавками.

Набережная все та же, за много лет изменилась только одежда. Заныло за грудиной. Господи, спасибо! Я вернулась в пору надежд и мечтаний, тайн, дневников, первой любви и ощущения крыльев за спиной, путь еще не выбран. Те, кого я люблю, живы и здоровы.

В том числе Эд.

По железной лестнице, похожей на пожарную, я поднялась на второй этаж, протиснулась мимо курящей женщины в халате и тапках, у которой что-то готовилось на плите; подошла к знакомой двери и застыла на мгновение.

Что я скажу Тане? Как мы встретимся? Она ведь еще ребенок! Надо держать себя в руках и не забыть, что я — дитя неразумное, всего стесняющееся. Почему-то казалось, что Таня сразу все поймет. И что тогда? Она всегда была мне дорога, и сейчас — особенно, я не хочу ее терять!

Я постучала: короткий, длинный, три коротких удара. Таня, будь дома, пожалуйста. Казалось, минута превратилась в бесконечность. Наконец щелкнул открывающийся замок.

Дверь отворилась, и мне белозубо улыбнулась Танюшка. Молоденькая, свежая, с двумя неизменными черными косами. Секунда — и она висела на моей шее:

— Мыша моя! А-а-а! Я так соскучилась, где ты пропала? У меня столько новостей! Опять маман не выпускала?

Она могла б еще тарахтеть и тарахтеть, но я стояла, уткнувшись ей в макушку и молчала. Моя любимая подруга! Светлая добрая девочка, если б ты знала через что тебе придется пройти! Но я попробую все исправить.

— Танюш, давай в парк? У меня тоже новости. И много-много вопросов.

Таня близоруко прищурилась, разглядывая меня, затащила в комнату: ободранные обои, на стенах фотографии. Вот улыбается Эд… Он всегда казался мне эталоном мужчины, истинным офицером: галантный, подтянутый, умный. Черные волосы, синие глаза, улыбка — закачаешься. Я-маленькая просто тихо млела, глядя на него. Я-нынешняя оценивала его взглядом взрослой женщины и соглашалась с собой-прошлой. Он великолепен. Под коркой… да какой там коркой — под легким налетом цинизма зашевелилось большое, светлое…

— Что случилось? — вернула меня в реальность Таня. — Ты прям сама не своя.

В голове крутилась песня, которую Марина будет слушать через несколько лет: «Заподозрят, что я — не она, а другая. Притворюсь больной или пьяной». Маринины песни мне всегда казались странными, и кто бы мог подумать, что эти странные песни — про меня⁈

Неужели так заметно, что я — это не я?

«У меня ее лицо, ее имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены». Я покосилась на фото отца в траурной рамке. Год прошел, а в доме до сих пор траур. В той жизни он мне казался пожилым: мои родителям по сорок лет, а Таниным за пятьдесят, потому рак в столь преклонном возрасте — ничего удивительного. А сейчас понимаю: у этого мужчины впереди могло быть лет двадцать активной жизни. Потому Танина мать и боролась до последнего, и все продала, включая квартиру.

Комната напоминала склеп: темные обои, окно прямо в соседский дом, две старые кровати, разделенные тумбочкой, у другой стены стол, весь в еще советских переводилках, и душевая. Душевая — отдельная песня: поддон, каркас из проволоки, обтянутый клеенкой, а внизу таз, поскольку в комнате нет водопровода. Поневоле запьешь в таких условиях. Здесь было так ужасно, а на июльской набережной так прекрасно, что я сказала:

— Выходи скорее, я буду на скамейке. Ну, той, что под глицинией.

Пока Таня наряжалась и красилась, а без этого она не выходила даже за хлебом, я спустилась ждать на лавочке. Как ни пыталась сосредоточиться на грядущем важном разговоре, растекалась лужицей по реальности. Щурясь на солнце, наблюдала за отдыхающими и ловила приметы времени. Рядом притормозили двое мальчишек на велосипедах, уже не дети, но еще не парни. Один тощий и длинный, похожий на паучка-сенокосца, второй огненно-рыжий, кудрявый и курносый, с фигурой маленького взрослого. Сели рядом со мной и начали что-то оживленно обсуждать. Рыжий достал из рюкзака небольшой плоский предмет, подсоединил наушники. Что это? А! Примета времени сама ко мне пришла! CD-плейер! В начале нулевых о них мечтали все меломаны.

— Да стой ты. Это реально «Сонька»? — с придыханием проговорил тощий. — Ни фига себе! Кру-у-уть!

— Да-а-а, Walkman от Sony! — с гордостью протянул рыжий, смакуя каждое слово. — Батя с Москвы привез. Звук — чума! Послушай.

Он открыл крышку, вставил диск и нажал на кнопку, протянув наушники приятелю. Тот прищурился от удовольствия, шевеля губами и дергая головой. Судя по этим подергиваниям, они слушали рэп.

— Офигеть! — почти прокричал он, вынимая наушник. — Батарейки тут какие? О-о, он сдох, что ли? Тю-ю.

— Обычные пальчиковые «АА», копеечные. Хватает… Ну-у, часов на пять. Если часто не перематывать, на шесть-семь даже. Эти просто у меня давно…

— Ну, ты ж знаешь, че делать? Смотри. Ща заработают.

Тощий аккуратно открыл заднюю крышку, извлек две батарейки и начал их грызть.

— Ты, это… Не траванёшься?

— Не-е, — продолжая грызть, протянул мальчик, — нисиго не бусет.

Сама того не замечая, я рассмеялась. Да, было время! Золотое, я бы сказала, когда страны постсоветского пространства оправлялись от стресса девяностых, отъедались, открывали для себя новое, доллар был по пять с половиной гривен и по тридцать рублей в России. И там, и там пока еще «у нас», все друг друга любят, ездят в гости. Общаются, а не втыкают в смартфоны, и во дворе можно услышать: «Саша! Домой!»

Я скосила глаза на мальчишек. Знали б они, что совсем скоро один маленький аппарат заменит все: и телевизор, и магнитофон, и даже фотоаппарат. А пока я смотрела на них и улыбалась. Не знаю, что потянуло меня за язык, наверное, хотелось обозначить, что вот она я, здесь, и никуда не исчезну:

— Мальчики, необязательно их жевать. Постучал друг об друга — и то же самое.

Подростки замерли, повернув головы в мою сторону.

— Че, самая умная? — выпалил кучерявый. — Знаем без тебя. Поехали, Костян.

И, оседлав своих железных коней, укатили вдаль.

— Ты че такой дерзкий! — бросила я им вдогонку мем из будущего.

— Бу-бу! — налетела на меня подкравшаяся со спины Таня, я чуть со скамейки не упала.