Анна Чарова – Миллениум (страница 3)

Я подняла крышку, коснулась клавиш. Звучание чистое, видно, что на инструменте регулярно занимаются. Почему-то мне безумно захотелось сыграть. Подставив табурет, я начала. И полилась мелодия, словно сама душа, касаясь инструмента, говорила музыкой. В прошлой жизни я любила импровизировать, особенно, когда было плохо.

Играя, я превратилась в оголенный нерв, растворилась в музыке, а в голове крутился единственный вопрос: может ли мать ненавидеть собственное дитя?

Раньше я себя убеждала, что нет. Мама меня любит, но как умеет. Теперь, посмотрев в ее полные ненависти глаза, поняла: еще как может. Но за что? Я была тихим покладистым ребенком и никогда не создавала проблем.

Ответ один: потому что. Иногда не надо искать логику там, где ее нет.

Закончив мощным грозовым аккордом, я повернула голову и заметила удивленное лицо Марины, выглядывавшей из-за двери. Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— Лёсь? Ты это что сейчас играла? — наконец вышла из ступора сестра.

— Не знаю. Просто так. — Я закрыла инструмент, легла на кровать и уставилась в потолок.

Марина подошла и уселась на край кровати.

— Лёсь, ты понимаешь, что это о-о-очень круто! Почему ты раньше так не играла?

— Как «так»? Я давно сочиняю музыку.

— А почему ты молчала? Ладно, от мамы скрываешь, а я?

Я усмехнулась и придумала удобную версию:

— Не решалась. Думала, засмеете, мне будет обидно, и больше не захочется сочинять.

— Зря. Это круто!

Марина переплела пальцы с моими, и так тепло, так уютно стало от этого ее жеста, что я продолжила:

— Но я поняла, что чуть не умерла. А если бы умерла, никто никогда не услышал бы моих песен — и смысл скрываться?

Пальцы Марины дрогнули.

— Как ты красиво сказала! Да. Спасибо, что открылась.

Она осторожно провела рукой по моей спине:

— Алён, всё будет хорошо. Я пойду. Скоро Дэн приедет, только маме не говори.

Дэн. Он мне всегда нравился. Дерзкий парень, с длинными вьющимися волосами, отличным чувством юмора. Не по годам развитый, он испытывал страсть к трем вещам: гитаре, мотоциклу и року. Ну, еще к Марине. Будучи подростком, я дико ей завидовала. А еще он бесил нашу мать, что несказанно меня радовало. Он был старше Марины на пять лет… Всего-то ему двадцать четыре года. Когда умерло мое взрослое тело, мне было тридцать семь. Но в детстве Дэн казался взрослым и брутальным. И Марина казалась взрослой, а сейчас я смотрела на нее и видела бунтующего ребенка. Да она застряла в подростковом возрасте и не повзрослела! Мать так ее допекла, что сестра всегда все делала наперекор. И замуж в Турцию тоже вышла назло матери, которая разгоняла ее женихов.

Однажды я упросила Дэна покатать меня на байке. Незабываемые ощущения! Ветер в лицо, скорость и будто весь мир сжимается до узкой ленты дороги прямо перед тобой. Сердце колотится где-то в горле, а потом подстраивается под ритм мотора, и накрывает уже не страх, а чистый, звенящий восторг. Хочется кричать от счастья, но ветер уносит мысли, оставляя только чувство свободы. И в голове одна фраза: «Ещё! Ещё хоть пять минут!»

Не знаю, что мне больше понравилось — ощущения от самой поездки или то, что я сделала это в тайне от матери, наплевав на все запреты.

Как бы сложилась моя жизнь, если б я могла ей противостоять? Чего б я добилась? Смогла б воплотить свою мечту — исполнять собственные песни? Уверена, не было б за плечами невыносимых пятнадцати лет брака с интеллектуальным снобом, любящим только себя.

Андрей… Самый умный, самый харизматичный, во всем разбирающийся и всегда правый. Кинувший на деньги всех друзей и родную мать. Меня передернуло.

В детстве мать пыталась вытравить из меня блажь — желание петь, но и, когда я повзрослела, мать не отпустила, не позволила быть счастливой, найдя мне идеальный вариант. Она до последнего считала, что одарила меня невозможным счастьем — быть женой такого мужчины. Я ж неудачница, серость и бездарность, ее позор.

Недавно я пыталась понять, за что меня в ад. А что, если наоборот?

Осталось разобраться, почему я вернулась именно в это время. Наверно, механизм запустился в тот момент, когда в этом мире я спасла девочку. В фантастических романах это называется точка бифуркации. Ведь тогда я не смогла, мне не дали. Я всегда считала, что у каждого человека несколько дорог. И любой шаг в сторону сбивает с верного пути, меняя не только его, но и жизнь близких людей. Если это так, сейчас важно выбрать верный путь и не свернуть.

Выходит, в параллельной реальности та несчастная я проживает свою никчемную жизнь, получает тычки и затрещины и никогда не узнает счастья? И осознает себя как «я», хотя я-то здесь! Мысль показалась мне невозможной.

Проблема только в том, что физически я еще ребенок. И любой взрослый поступок как минимум привлечет внимание, особенно с учетом того, что я росла абсолютно безвольной и безынициативной, полностью подчиненной воле матери. Поскольку я не хочу испытать на своей шкуре, что такое карательная психиатрия, но и жить, как жила прошлая я, мне противно, надо постараться адаптироваться к это реальности и приучать окружающих к себе постепенно.

Самое паршивое, что я практически ничего не помню из своего детства, лишь некоторые моменты, когда было или слишком хорошо, или нестерпимо больно.

Взгляд скользнул по стенам. Над столом висел календарь. Год я узнала из газеты — 2000, миллениум. Дата — что-то между четвертым и девятым июля. Это сколько же дней до концерта, которым мать все кишки вымотала? Я ведь не помню, что играла! День концерта помню, это пятница, дату — смутно, то есть либо эта пятница, либо следующая. Нужно выяснить, какой точно сегодня день. Будет очень мило, если я начну забываться после утопления. Первый шаг в больницу, а она в мои планы не входила.

Вспомнились книжки про попаданцев, которые я иногда почитывала. Попал инженер к Ивану Грозному и давай самолеты кропать. Попал вэдэвэшник в 1917 год — спас царскую семью. Да-да, теперь верю. Особенно в вэдэвэшника.

Что же делать? Как выяснить детали? Благо, что мать не лезла в душу, и сокровенным я с ней не делилась, а то получился бы конфуз.

И тут меня осенило! Таня! Моя подруга детства. Она единственная не считала меня белой вороной. Нет, не так. Она такая же, как и я, и тоже думала, что белой быть неплохо. Мы дружили с садика до последних дней взрослой жизни, правда, последние три года, когда мы с Андреем переехали на Кипр, — уже на расстоянии.

Решено. Иду в гости!

Подойдя к зеркалу, я еще раз внимательно осмотрела девочку, которой давно не стало. Но вот же она! В широко распахнутых зеленых глазах решимость — хорошо, но надо ее убавить. Больше скромности, глазки в пол… Хорошо, но мерзко. Ничего, это временно.

Все-таки какие у меня красивые глаза! Яркие, с буроватым ободком и темно-желтыми точками, как августовский лес. Тонкий нос с аристократичной горбинкой, четко очерченные маленькие губки бантиком. Я бы сказала, иконописное лицо. Почему, ну почему, ну как можно было себя считать мышью, когда я такая необычная яркая девочка. А волосы, господи!

Я расплела косу, крутнулась перед зеркалом. Цвета спелой пшеницы, мягкие, ниже ягодиц. Ну почему юность такая глупая и не видит своей красоты? Почему цветок стремится скорее превратиться в плод?

Расчувствовавшись, я распахнула шкаф и скривилась от отвращения. Одну за другой начала сбрасывать вещи на пол. Серое бесформенное платье. Бесформенные брюки. Фиолетовая блузка а-ля прабабушкино счастье. Костюм «у бегемота нету талии».

Сейчас я не воспринимала себя девочкой, а как будто была стилистом, который подбирает девочке что-то приличное в бабушкином гардеробе. Ситуацию осложняло то, что я жутко себя стеснялась, как и многие дети в этом возрасте. Когда одноклассницы вовсю вели половую жизнь, я боялась надеть вещи в обтяжку, а если просвечивал лифчик — это ж вообще катастрофа.

Бедная девочка! Есть люди из железа — те самые, со стержнем. Вот только стержень этот не из высоколегированной стали, и быстро ржавеет, особенно если они плачут. Есть люди-ртуть, как ни гни их, у них своя форма. Прежняя я была пластилиновой. Белой пластилиновой вороной.

Ничего, это не ворона, а сова. Полярная. Просто болела в детстве.

Еще и Марина ушла, не попросишь у нее приличную вещь.

Нет, мать явно знала, что делать, чтоб испортить мне жизнь и умножала мои комплексы на сто: волосы жидкие, спрячь. Сделай нормальную стрижку, посмотри на свой выпуклый лоб! Что ты задницу обтянула? Ты ее видела? А нос! Мало того, что горбатый, так еще и рябой. И коронное ее: «Тощая лошадь не газель».

Если эти эпитеты озвучить тому, кто меня не знает, он представит горбоносую толстозадую квазимодину, но ведь это не так! Девочка — хорошенькая.

Прошлая я никогда не гналась за модой, а оценивали-то по одежке! Подростки так особенно. Но сейчас я должна все изменить.

Надев более-менее приличную футболку и шорты, я поспешила выскользнуть из дома. Прямо передо мной выросла фигура матери:

— Куда собралась? Что-то, смотрю, быстро ты поправилась! И что ты надела⁈

— К Тане прогуляюсь. — Припечатала я. — Я ж не под домашним арестом?

— Не поняла? Ты решила подерзить? Сегодня у тебя совсем другие планы, забыла?

Я ухмыльнулась. Скоро вы все будете удивлены.

— Мам, я думаю, мне придется тебя огорчить. Я их поменяла. Сейчас я иду к подруге. И если ты хочешь, чтобы я не запорола концерт, ты меня удерживать не станешь. Ведь ты не хочешь, правда?