Анна Чарова – Миллениум (страница 2)

Может, я в коме, и врачи старательно борются за мою жизнь? А Марина? Тимур? Живы ли они?

До чего же детализированный бред! Мои ногти… Маленькие, страшные, с обкусанной кожей вокруг… В детстве я никак не могла справиться с этой привычкой и при малейшем волнении сгрызала их до мяса, за что получала от матери.

Мокрые пряди волос касались самого низа спины. У меня давно стрижка до плеч. Странно, что фиксация именно на этом возрасте.

Я вздрогнула от легкого прикосновения — Марина коснулась моего плеча:

— Лёсик, ты в порядке?

Я инстинктивно схватила ее ладонь и прижала к щеке. Удивительно, такие живые ощущения!

Слезы побежали по щекам. Я видела сестру такой, как в прошлом: молодой, яркой, амбициозной. Все, за что она бралась, получалось с легкостью и на двести процентов. Она была моим примером для подражания.

— Марина, я так скучала по тебе! Я так тебя люблю. И Тимура твоего люблю. Папа, я очень рада видеть тебя! Скажи, вы ведь никогда больше меня не оставите⁈

Марина уставилась с ужасом, аккуратно убрав руку; папа ослабил объятия, немного отодвинул меня и заглянул в лицо:

— Дочь? Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? Мы здесь и никогда тебя не бросим, и не бросали… успокойся.

Родная ладонь гладила меня по голове, и мне захотелось свернуться калачиком у него на коленях, как я делала это в детстве. Как было модно говорить, «захотелось на ручки». Словно прочитав мои мысли, он подхватил меня и понес к своей древней оранжевой «двойке». Где-то сзади причитала мама, ругая судьбу за непутевую дочь и параллельно долбая Марину: «Что еще за Тимур?.. Не ври, знаешь… Только не говори, что он такой же, как твой малахольный Дэн!» Я не хотела ничего слышать. Я хотела спать. Меня уносило в тишину, голоса отдалялись, и образы постепенно таяли.

Засыпаю…

Сплю…

Меня разбудили приглушенные голоса за дверью.

— Сева, надо вызывать скорую, она спит уже сутки. Это ненормально. — Тревога в голосе матери больше напоминала угрозу.

— Аллуся, у девочки такой стресс, она чуть не погибла, организм восстанавливается.

Папа всегда обладал даром убеждения, но сейчас он не работал. Мама истерила. Похоже, я поломала ее планы.

Почему это происходит со мной? Я огляделась. На стене с постера, ослепительно улыбаясь, смотрит Лара Фабиан. Я обожала ее творчество: кристально-чистый сильный голос, проникающий прямо в душу. Говорили, что тембр моего немного походил на ее.

Вот у противоположной стены — кровать Марины. Над Марининой кроватью висел красавчик Бон Джови, которого мы между собой называли Бон-Бон, и рядом Оззи Осборн. Назло матери она купила пять одинаковых плакатов Оззи в расчете на то, что мать будет их изничтожать. Так и случилось. Первый плакат провисел часов пять, мы даже ставки сделали, как быстро мать его сорвет. Как же мать удивилась, когда на следующий день князь тьмы воцарился снова — на красном фоне, на черном троне, при короне.

Марина находила в себе силы противоречить матери, часто перегибала палку и получала по губам. Побои прекратились, когда Марина повзрослела и научилась убивать взглядом. За последнего Оззи недавно чуть не случилась драка, и мать сдалась, разрешила его оставить.

На письменном столе на подставках разместилось множество СD дисков: в основном классика. Кассеты и диски с роком Марина прятала от матери.

Магнитофон, похожий на голову робота-стрекозы, в которой на месте рта был приемник кассет, а вместо мозга находился дисковод. Полка с коллекцией игрушек из киндер-сюрприза. Обои со странным орнаментом. Помню, засыпая, я часто рассматривала его, рисуя воображением вместо цветков-закорючек сов, таращивших глаза.

Моя комната.

Справа на стене должно висеть зеркало. Да, вот оно! Все слишком реально. Слишком.

Я осторожно подошла к нему, ожидая, что оттуда выпрыгнет чудовище и утянет меня в зазеркалье. Шаг, еще один…

— Что-о-о это такое⁈ — Мой голос прозвучал надрывно и по-детски звонко.

Там была я двадцатилетней давности.

Родители влетели в комнату, остановились напротив меня, закрывшей рот руками. Мне было не до них, я пялилась в зеркало, рассматривая себя-девочку… Сколько мне лет? Пятнадцать? Четырнадцать? Угловатая, с большими зелеными глазами и длинными волосами цвета спелой пшеницы. Я схожу с ума! Пусть скорее все закончится! Дайте мне или умереть, или верните к жизни! В моем привычном взрослом теле. В настоящем. Без покойников и фантомов.

— Проваливайте! — заорала я. — Оставьте меня в покое. Вас нет! Это все в моей голове! — Я медленно опустилась на колени и, обхватив голову руками, закачалась из стороны в сторону.

— Видишь! Ты видишь⁈ — рявкнула мать. — Она чокнулась! Вот к чему приводят слабоумие и отвага! Дурные гены всплыли, Сева. Посмотри на свое чадо. И куда теперь ее? Вызывай скорую, пусть забирают. Это ж позор! Я не знаю, как вести себя с умалишёнными. Она, видно, еще и буйная! Господи, Боже! Неужели несколько секунд без кислорода привели к таким необратимым последствиям?

Я поймала себя на мысли, что, попадись мне под руку что-то тяжелое, оно полетит прямо в нее. Во мне все клокотало от ненависти, хотелось схватить магнитофон-голову и бить ее, бить, пока не исчезнет. Но здравый смысл победил. Если сейчас это происходит в моей голове или на том свете, значит, так надо. Нужно подстраиваться под эту искаженную реальность. Я медленно выдохнула, посмотрела на мать и отчеканила:

— Мама, я в порядке, просто нервы сдали. Переживаю перед концертом.

И, сама того не желая, как-то зловеще улыбнулась. Мама отпрянула, спряталась за отца.

— Сева, мне не по себе. С ней что-то не то. Давай вызовем врача.

— Алла. Успокойся. Не наговаривай на дочь. Не каждый взрослый бросится в воду спасать ребенка. Она сама чуть не погибла. Она — наш маленький герой. А ты? Зачем так?

Отец подошел и обнял меня.

Недостающая деталь щелкнула, вставая на свое место, и картина обрела целостность, запустила маховик воспоминаний.

Позади девятый класс. Море штормит, вода мутная, я сижу, ем бутерброды, наблюдая, как одна за другой над морем резвятся чайки. Маленькая девочка в черных трусиках с арбузиками носится по берегу за голубем. Мне нравились эти арбузики, я хотела такие же изобразить на ногтях ног. Я вижу, как волна сбивает ее с ног, закручивает и утягивает на глубину. Всего одно мгновение. Я вскакиваю и бросаюсь к воде. В тот момент я не думала об опасности. Во что бы то не стало хотела предотвратить непоправимое. Но крепкая хватка матери вернула меня на берег. Я смотрела, как вода забирает самое дорогое — жизнь, как родители-приезжие метались, кидались в воду, но ничего не могли сделать, потому что не умели плавать. Как безрезультатно спасатели пытались реанимировать бездыханное маленькое тельце, видела безумное горе матери. Одно неверное решение — и пустота. Тысячи раз эта сцена возвращалась ко мне в ночных кошмарах, а чувство вины медленно убивало, выгрызая кусочки души.

Получается, сейчас я спасла девочку? Избавилась от самого ужасного триггера? Я с облегчением выдохнула.

— Пап. Девочка? Она ведь жива? Я успела?

— Да, ты успела. Солнышко, ты моя смелая маленькая девочка. Я горжусь тобой. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб, — Алла, пошли ставить чайник.

Когда за ними закрылась дверь, мне почему-то стало дико смешно. Все происходящее походило на какой-то глупый розыгрыш. Казалось, стоит просто закрыть глаза— и все закончится. Я снова буду в Газиантепе сидеть на кухне с Мариной, перебирать воспоминания, будто выцветшие фотографии, и говорить обо всем после стольких лет разлуки. Не будет никакого землетрясения. И меня — подростка с мозгами взрослой женщины.

Нельзя агонизировать так долго. Все, что происходит, происходит на самом деле. Просто меня воспитывали с осознанием того, что я не имею права хотеть, мне доступно только то, что разрешат, потому даже сейчас отказываю себе в праве на чудо.

Хотела быть певицей? Что за блажь, вокалист — недомузыкант.

Хотела любить? Избранник погиб. Вот Андрей, лучшая партия для тебя, иди замуж, все подруги умрут от зависти.

Хотела крутые джинсы с заниженной талией? Посмотри на свой низ! Это же ужасно. На тебе черные брюки с поясом под грудью.

Хватит! У меня появился второй шанс, и я проживу жизнь, как хочу. Отец не покончит с собой. Эд не погибнет на «Курске»… Я знаю, когда это случится, и спасу его…

Не слишком ли поздно⁈ Какой сейчас день? Месяц⁈

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Я оглядела комнату, ища точку отсчета. Детство я помнила урывками, без привязки к датам, потому что, когда все время плохо, память это обесцвечивает, слепляет в серый ком. Запомнила только дату, когда «Курск» утонул, как замерла под телевизором, слушала трансляции, обнявшись с единственной подругой Таней, как молились, чтобы Эда спасли, как надежда таяла, таяла… А потом — нырок в бездну, где я оплакивала платоническую любовь, а Таня — брата.

Боль толкнула под ребра. Я выскочила из комнаты к телевизору, взяла газету с программой на неделю и выдохнула. Неделя начиналась с третьего июля. До катастрофы больше месяца, я успею. Помочь отцу тем более успею, еще полгода.

Выдохнув, я вернулась в нашу с Мариной комнату.

У стены на привычном месте стояло пианино. Как я ненавидела его в детстве! Мечтала, что, когда вырасту, возьму топор и покромсаю его. Порву струны, выбью клавиши, вымещу на нем всю злобу за несбыточные детские желания. Но, когда подошла и смахнула с тонкий слой пыли лакированной поверхности, устыдилась своего желания. Стало жаль пианино, его ведь создавали для того, чтобы творить волшебство и дарить радость, а не мучить меня. Нас с ним никто никогда не любил.