Анна Чарова – Миллениум (страница 1)
Анна Чарова, Денис Ратманов
Миллениум
Пролог
Кровать подпрыгнула подо мной, как бык на родео, и я вцепилась в нее, не понимая, что происходит. Лунного света было слишком мало, я еще не до конца проснулась.
Стены трещали, словно ломаемые кости. Казалось, что потолок начал опускаться — не плавно, а рывками, будто кто-то сверху рвал его на куски.
Или не казалось?
Я вскочила с кровати, инстинктивно отпрыгнув от стены, по которой во все стороны поползла паутина трещин. На голову посыпались куски штукатурки.
Землетрясение⁈ Бежать!
Мощный толчок сбил с ног. Пыль взметнулась стеной. Я рванула в комнату, где спала сестра с племянником, хотела схватить обоих, прижать к себе, укрыть собой, но пол под ногами вздыбился, швырнул меня в сторону. Сестра крикнула не моё имя, а что-то бессвязное, отчаянное, и в тот же миг между нами рухнула плита перекрытия, ударила по голове, и я упала среди обломков, припечаталась щекой к полу.
Поднятая пыль серебрилась, скрадывала детали, набивалась в ноздри. Болела и кружилась голова. Вскоре пыль осела, и лунный свет пробивался узкими дрожащими полосками сквозь груду обломков.
Понятно было одно: землетрясение разрушило наш дом, третий и второй этажи провалились внутрь, и нам очень повезло…
Повезло ли⁈
Где-то совсем рядом прерывисто всхлипывал племянник. Голос Марины звучал глухо, будто из-под воды: она звала сына, пыталась успокоить, шептала, что всё будет хорошо, хотя в голосе, будто ржа на листке стали, проступала ложь.
Все-таки повезло! Живы.
— Тимур! — крикнула я. — Марина! Держитесь, я иду к вам.
Я попыталась дать себе установку: «Алена, соберись, тряпка! Сделай в своей никчемной жизни хоть что-то стоящее!» Это придало сил.
Упершись в пол, я рванулась вперед… И не сдвинулась с места. Еще попытка — без толку. А если подтянуть к себе ноги…
И тут я поняла, что не чувствую их.
— Марина, — кричала я, стараясь сделать голос бодрым. — Марина, говори со мной, не молчи. Нас обязательно вытащат, только не молчи, слышишь?
Сестра не ответила. От бессилия я прокусила губу, рванулась в сторону, еще рванулась. Ничего не получалось. Хлынули слезы, я шептала молитву, просила дать мне немного сил — не для себя, чтобы помочь близким. Но тяжесть была непомерной, а силы иссякали. С каждым мгновением привычные звуки таяли, будто земля заглатывала их, оставляя только этот глухой, бесконечный гул.
Мальчик затих. Голос Марины дрожал, слабел и вскоре его стало не разобрать. Я слышала, как она дышит — редко, с трудом, будто каждый вдох даётся ей ценой неимоверных усилий. А потом и дыхание стало едва уловимым.
— Марина! — заорала я. — Марина!!!
Тьма сгущалась. Боль уже не чувствовалась, она стала частью меня. Но внутри, там, где ещё билось сердце, жила другая, более острая боль не от ран, а от понимания.
Я не успела… Я так мало была с теми, кого по-настоящему любила. Все ждала подходящего времени, а оно просто кончилось в один миг, его раздавили падающие стены.
— Прости, — прошептала я в эту мёртвую тишину.
Нет, не мертвую. Вдалеке протяжно, на одной ноте выла собака, доносились обрывки фраз, мужские и женские голоса — я не понимала турецкий.
— Хелп! — закричала я по-английски и добавила: — Скорее, тут есть живые! Тут ребенок. Помогите!
На грани слышимости завыла сирена, и ветер унес звук.
Не знаю, слышит ли сестра, но мне нужно сказать!
Прости за то, что не приехала раньше, дура! За то, что находила оправдания, что Турция далеко, а я работаю, к тому же муж против. Прости, что так и не обняла Тимура, будто впереди вечность.
А теперь там ничего. Только тяжесть камня, холод бетона и горькое, невыносимое сожаление. Отказываясь сдаваться, я собрала остатки сил. Рывок…
Ну пожалуйста!
И меня услышали наверху. Что-то треснуло, сдвинулось, и от поясницы по телу разлилась горячая щекотка, все раскаляющаяся, раскаляющаяся… Закружилась голова, стало нечем дышать, я сделала вдох, еще вдох. Еще рывок. Надо помочь им…
Я поняла, что умираю. Но почему? Почему именно сейчас, когда я нашла силы изменить свою жизнь, послала всё и всех к чертям и сорвалась к любимой сестре, которая еще в юности уехала в Турцию, где никто не достанет, не помешает жить.
«Я против, слышите там? — кричала я в закрытое потолком небо. — Это несправедливо! Я против!»
Я отказываюсь умирать! Выматывающая душу боль сменилась легкостью. У меня будто крылья за спиной развернулись. Попыталась ими взмахнуть — не получилась
Темно, глаз выколи. Двигаться тяжело, словно я увязла в застывающем сиропе. Понемногу глаза привыкли к темноте, и я рассмотрела детали: старые вещи, картины на стенах, до боли знакомый комод…
Рука сама потянулась к деревянной двери, побитой шашелем, она легко отворилась.
Это бабушкин дом!
Бабушка сидела в ветхом кресле и смотрела сквозь меня. Она меня не видит? Я призрак? Почти наяву я услышала: «Ты должна сделать выбор». В углу мелькнул силуэт отца: он будто что-то искал на полке, передвигая граненые стаканы.
— Папа! — Я шагнула к нему, но он истаял, как голограмма. Странно, он исчез, а в воздухе разлит аромат его любимой туалетной воды.
В помещении звенел единственный звук, словно кто-то стукал серебряным молоточком по невидимому хрусталю.
Запыленные бронзовые часы рубили головы минутам маятником. Так-так, тик-так, тук-тук. Открывай!
Я прищурилась, силясь понять, что с ними не так.
Стрелки! Они двигались в обратную сторону! Звон нарастал, креп, вскоре он настолько усилился, что от него завибрировали внутренности; превратился в грохот несущегося с горы товарняка.
Глава 1
Другая жизнь — не сон
Вздрогнув, я открыла глаза. Точнее, резко вынырнула из темноты, словно кто-то за руку выдернул меня из другого мира. Разинутым ртом я хлебнула воздух, но он оказался шершавым, как наждачка, хлынул внутрь, раздирая легкие. Я кашляла, меня рвало, соленая вода извергалась фонтаном.
Казалось, это не кончится никогда, я судорожно глотала воздух и не могла надышаться, меня колотило. Перед глазами сменяли друг друга размытые силуэты, резкие голоса били по барабанным перепонкам, доносился детский надрывный плач.
Я дышу! Я жива! Сердце колотится, кровь пульсирует в висках — самый лучший звук на свете. Слезы смешались с каплями воды на щеках, я не понимала, плачу от радости или от страха. Но сквозь путаницу мыслей было ясно одно: я вернулась. Я — жива! Меня спасли!
А Марина? А Тимур?
Стоп… Почему вода? Там не было воды. Откуда? Яркий солнечный свет слепил. Или это просто бред агонизирующего мозга? Разочарование размазало надежду. Отмирая, нервные клетки могут воссоздавать вполне реальные картинки…
Разум отказывался работать.
Я почувствовала, что кто-то пытается приподнять, усадить, слегка придерживая за плечи. Этот кто-то бережно закутал меня в полотенце и прижал к себе. Прислонила голову к его груди, я прислушалась к биению чужого сердца. Безумно хотелось спать, но подсознательно я понимала: нельзя. Зрение постепенно возвращалось. Я наконец смогла взглянуть на своего спасителя.
Что⁈ Отец? Как такое возможно? Его не стало двадцать два года назад! Я резко отстранилась. За ним стояла совсем молоденькая Марина, бледная и испуганная. Ее мокрые темно-каштановые кудряшки залепили лоб.
Все-таки я умерла, и мои любимые встретили меня в загробном мире. Иначе как это объяснить? Ну и пусть. Если я могу быть с теми, кого люблю, какая разница, на том свете или этом.
Логика нашла слабое место в моей теории: если это рай, тот в нем не место самоубийцам, а отец здесь! И сестра здесь, хотя ее не за что отправлять в ад.
— Ну и куда тебя понесло? Ты совсем ненормальная? — Громыхнул знакомый женский голос.
Мама? Откуда здесь мама? Она же еще жива! Ее голос я не спутаю ни с каким другим: грудной, немного сиплый, громкий, как у генерала на плацу.
— Мало того, что бездарь, еще и все испортить сестре хочешь? Ты не соображаешь? У вас концерт на носу! Куда ты полезла? На подвиги потянуло? Посмотри на себя! Сгусток позора.
Поток ее брани бил по ушам. Все-таки я в аду. За какие прегрешения? Когда-то давно я читала, что бесы могут принимать облик самого большого кошмара и мучить. Что ж, они попали точно в цель. Только бывший страшнее матери, и то потому, что он был рядом, а она далеко.
Алла Аркадьевна, мой оживший кошмар. Цербер, караулящий выход из регламентированного мира, где я была заперта всю жизнь. Декан кафедры игры на музыкальных инструментах, безумно красивая для своих лет, очень талантливая.
— Мама, ну это уже перебор, — возмутилась Марина. — Ты не видишь, ей и так плохо?
Плач ребенка стих, и я увидела мужчину, качающего на руках всхлипывающую девочку в черных трусиках с арбузиками. Что-то знакомое, когда-то давно… Блин, точно! Когда-то давно эта девочка утонула у меня на глазах, а я не посмела нарушить приказ матери сидеть и есть бутерброды. Мать не знала, куда я порываюсь, схватила меня и вернула на место. Девочку накрыла волна и уволокла на глубину. Я закричала, но было поздно. Но вот девочка жива, зато я кашляю, как после утопления… Умирающий мозг попытался избавить меня от чувства вины, преследовавшего всю жизнь? Логично.
Глаза Аллы Аркадьевны полезли на лоб, она уже было открыла рот, как вмешался отец:
— Аллочка, солнышко, перестань. Я понимаю, ты испугалась, но не нужно сейчас. Давай мы все немного успокоимся. Сейчас Алене станет лучше, и мы поедем домой.