Анна Чарова – Миллениум (страница 36)

Лиля успокоилась и напряглась.

— Феденька, солнышко, не плачь, я рядом. — Она обратилась к нам: — Ему нельзя расстраиваться, он — астматик. Слезы могут вызвать приступ.

Захотелось шлепнуть себя по лбу. Вот оно что! Вот почему я подумала, что мальчик тонет: из-за приступа удушья. Он не тонул, а задыхался. Видно, приступ прошел сам, и это огромное везение.

Донесся вой сирены, все приближаясь, он стал оглушающим, а потом стих, с насыпи донеслись голоса, захлопали дверцы. Двое мужчин в форме, один лет сорока, второй совсем молоденький, рябой, спустили носилки, треногу, лебедку и страховочный трос. Высокий худощавый мужчина осмотрел яму, быстро оценил ситуацию и долго раздумывать не стал.

— Я вниз, ты пока здесь закрепи, — обратился он к напарнику, схватил трос лебедки обеими руками и, опустив ноги в колодец, исчез в темноте.

Молодой рыжий парень быстро нашел опору для треноги и закрепил страховочную веревку. Затем, перегнувшись через край, крикнул:

— Ну что там, Шланг?

Страшно продумать, за что мужчина получил такое прозвище.

— Вижу малыша, — гулко прозвучало снизу, — У него нога зажата камнем, воды почти по колено. Работаю.

Лиля вытянулась, вглядываясь в темноту, подсвеченную налобным фонариком, и боялась вздохнуть.

Донесся шорох, просьба потерпеть, детский вскрик и сочный бас:

— Полетать хочешь?

— Домой хочу.

— Обхвати меня за шею. Вот так.

— Поднимаю? — спросил рыжий.

— Нет! — рявкнул Шланг. — Надо закрепить получше, тут отвес.

Рыжий скинул в колодец широкую петлю. Снова возня, щелчок.

— Готов! — крикнул Шланг. — Полетели!

Наверное, клекот лебедки показался Феде ревом дракона. Появилась каска Шланга, мазнул по глазам фонарик, затем — смеющиеся глаза, нос, рот, шея и наконец — волосы Феди, залепленные паутиной. Мать рванула к ребенку, но рыжий выставил перед ней руку, качая головой.

Шланг отстегнул мальчика и бережно уложил на землю.

— Ну все, малыш. Прилетели.

В этот момент по склону спустились медики, склонились над мальчиком, закрыв его от меня.

— Пустите меня! — взмолилась Лиля. — Он астматик, ему нельзя переживать!

Пожарный убрал руку, она подбежала к сыну, склонилась над ним, забормотала, пока медики не попросили ее отойти.

— Вероятно, перелом, — сказал пожилой врач с выправкой военного.

Федю уложили на носилки, подняли по насыпи к «скорой», погрузили и увезли вместе с мамой в больницу.

Пока шла спасательная операция, Анька нервно кусала губы, Никита с интересом наблюдал за работой пожарных, а я подошла к клену, обняла его ствол и прислушалась к шелесту листвы над головой. Мысленно поблагодарила, сама не знаю зачем. И так и стояла, пока меня с насыпи не окликнул пожарный с прозвищем Шланг.

— Девочка, иди-ка сюда.

Я сразу даже не поняла, что это мне. Никак не привыкну, что снова девочка.

— Вы мне? — запрокинула голову я, отмечая, что лодыжка почти не болит.

— Тебе, тебе, подойди, пожалуйста.

Я оторвалась от дерева и вскарабкалась на дорогу. Шланг подошел ко мне и протянул руку.

— Ты — молодец! Как ты его нашла? — спросил он, по-мужски крепко сжимая мою ладонь.

Надо придумать реальную версию.

— Мы с друзьями решили помочь в поиске. Собрались и пошли вдоль речки. Нашли его игрушку, уже решили, что надежды нет, но потом заметили эту яму. Случайно. — Я мельком взглянула на открывшего рот Никиту и поспешила добавить: — Мы вместе нашли.

Мужчина ободрительно похлопал меня по плечу.

— Скажу, чтоб вам выписали благодарности. Молодцы! — Он важно, по-генеральски, кашлянул и направился в машине.

Мы остались втроем. Анька осторожно подошла сзади и коснулась моего плеча.

— Ты зачем его обманула? Это ж ты нашла Федю. Мы ни при чем.

— Ну вы же мне помогали. Я сама не справилась бы, да вообще никуда не пошла бы.

Никита аж раздулся от гордости. Я скоро уеду, а они останутся. Здесь, в селе, получить прилюдно награду — стать местными супергероями. Пусть ребятня порадуется.

Глава 20

Настоящие дни, настоящие дни…

Пожарные, «скорая» и белая «Нива» Леонида укатили в большую часть поселка, где поликлиника, я, Корефанка и Никита остались там, где нашли мальчика, хотя я предпочла бы побыть не с ними, а наедине с собой, разложить мысли по полочкам. Как-то все лихо завертелось. Я приехала сюда увидеть бабушку, послушать тишину и успокоиться. Да, бабушку увидела, но и получила то, о чем не просила: дар предвидения, с которым непонятно, что делать.

В детстве, наверное, каждый мечтал о сверхспособностях, воображал себя человеком-пауком или женщиной-кошкой. Но, как говорится, есть нюансы. Пока не я владею даром, а он владеет мной, приходит спонтанно, лишает подвижности, показывает нечеткие картинки.

Лиля, вон, сказала, что медведь, которого я из воды достала, на самом деле хомяк, и Ване никогда не принадлежал. И вообще, нет у него медведей, а я из-за игрушки чуть поиски не прекратила.

Как заставить дар себя слушаться, а не обрушиваться внезапно, когда я в общественном месте?

Надо будет у бабушки спросить.

Только когда машины скрылись за закруглением дороги, я вспомнила, что просто нечеловечески хотела пить.

— Идем домой? — спросил Никита и предложил: — А потом давайте за раками на великах сгоняем? На пруду, говорят, вотакенные завелись.

— Лимонада хочется. И мороженого. — Я с тоской посмотрела на первый дом, выглядывавший из-за насыпи. — Аня, займешь десять рублей?

Как противно жить без денег! Я совершенно отвыкла просить их, потому что неплохо зарабатывала. Теперь надо привыкать снова просить или учиться зарабатывать. Вопрос, как.

— Девочки, я угощаю! — сделал Никита широкий жест.

Настоящий мужчина. От мысли, что ко мне клеится подросток, стало неловко. Знал бы он, сколько мне лет на самом деле!

Дорога тянулась вдоль домов, чуть забирая вправо и закругляясь. Машины по ней ездили редко, потому куры, гуси и даже козы чувствовали себя вольготно, вон, целое стадо высыпало на проезжую часть: и козы тут, и овцы под предводительством безрогого козла. Уж не того ли, о котором баба Зоя рассказывала? Который терпел надругательство?

Насыпь тут тоже была, но невысокой, с метр.

Над кустами шиповника взошла круглая голова молодой дебелой пастушки, лузгающей семечки, затем показалось ее массивное тело.

— Маруська! — глаза Аньки-Корефанки вспыхнули хищным блеском.

Никита сморщил нос и помахал перед ним.

— Фу, козами воняет.

В Лунино меня никто не дразнил. Наоборот, мы с Мариной тут считались крутыми, городскими. Здесь все потешались над этой несчастной Марусей. Пять лет назад она была такой же огромной, так же пасла коз и коров и вроде как не изменилась. Детвора налетала на нее стаей, дразнила вонючкой, швыряла зелеными сливами и яблоками, пока Маруся не начинала гоняться за ними с лозиной, смешно сопя и краснея.

Пять лет назад я в этом участвовала, мне было весело, и не приходили на ум параллели, что меня считают такой же смешной и так же издеваются, разница только в том, что я не гоняюсь, и дразнилки другие.

— Не надо над ней издеваться, — сказала я.

— Почему? — удивилась Корефанка, прицеливаясь, чтобы швырнуть мелкий камешек. — Она же дурочка.

— Именно поэтому, — припечатала я. — Это как… как котенка пинать, который только пищит и ничего не может сделать.

Увидев нас, Маруся прекратила лузгать семечки, кожура повисла не ее губе, и остановилась, насторожившись. Козы с овцами будто почуяли ее страх и сбились в стаю.