Анна Чарова – Миллениум (страница 28)

Бабушка всегда говорила, что здесь и палку посади — пустит корни. Так и было. В огороде буйствовало все от стелющихся по земле огурцов и патиссонов, похожих на шляпки поваров, до картошки и помидоров. Картошка с одного куста приносила ведерко клубней. Морковь размером с меч, редис, как редька, укроп, растущий сам по себе, как сорная трава. Просто рай для огородника.

А цветы! Под окнами бабушка всегда высаживала хризантемы и розы, а вдоль забора — разноцветные ирисы. Между ними пряталась календула. Ее в народе почему-то называли ноготками. Никогда не понимала такого сравнения, ведь эти цветы скорее похожи на маленькие солнышки.

Немного поодаль, чуть с боку от дома, росла старая яблоня. Её ветви склонялись низко, обнимая дом, как будто она хотела защитить его от непогоды. Когда яблоки поспевали, то осыпались на землю. Я их собирала в корзинку. Такие мелкие и кисленькие, но мне они казались они безумно вкусными. Бабушка варила из них компот или жарила пирожки. Какие это были пирожки! Прощай, талия! Обязательно попрошу ее пожарить их сейчас.

Под яблоней даже в самый жаркий день всегда было чуть прохладнее. Именно здесь было бабушкино любимое место отдыха— сколоченная папой на скорую руку скамейка, выкрашенная в один цвет с наличниками, год от года он менялся, я помню синий, зеленый и салатовый.

Метрах в ста от дома пролегала железная дорога. Когда по ней шел поезд, дом немного качало, я думала, что он пугается. Не понимала почему, поезда нестрашные, я любила их встречать, выходила в огород и махала рукой машинистам. И какое было счастье услышать приветственный гудок!

Через дорогу простиралось поле с миллионом ромашек, которые цвели вплоть до самых заморозков. Трава там росла высокая, местами почти по пояс, и в ней прятались перепёлки. Чуть дальше виднелся мост через реку с ржавыми перилами. За ним начиналась основная часть посёлка, где шумела жизнь. Там находилась основная часть магазинов, аптеки, больница, школы и даже ЗАГС. А здесь, на окраине, было совсем спокойно. Жизнь текла медленнее, пахла яблоками и пашней, дышала ветром с полей и разговаривала гудками поездов. И время шло медленнее, ограждая дом от лишней суеты. Наш маленький милый домик! Моя детская крепость.

Вот и бабуля.

Она стояла на пороге и смотрела, как машина медленно спускается к дому, будто заранее знала, что мы приедем, и вышла встречать. На ней был старый цветастый платок, чтобы ветер не растрепал седые пряди, и видавший жизнь непонятного цвета фартук, надетый на ситцевый халат. Отчего-то мне вспомнилась цыганка, которая нам гадала. Так, нужно не забыть спросить про альбом.

Бабулечка моя! Добрая моя фея. Я успела, я здесь!

Машина остановилась. Всхлипнув, я бросилась к ней, она заковыляла навстречу, сгребла меня в объятия.

— Аленушка моя, — шептала она. — Выросла-то как, а волосы-то, Господи, какие волосы!

Сколько в ее руках силы и тепла! Она не отпускала меня долго, вдыхала запах моих волос, прижимала к себе сильно-сильно, словно хотела удостовериться в том, что это не сон, что я настоящая. Потом чуть отстранилась и посмотрела своими лучистыми глазами, казалось, в самую душу. Почему-то мне показалось, что она прочитала то, что случилось в городе, и то, что я видела на дороге.

— Ну, здравствуй, моя маленькая девочка со взрослым взглядом, — тихо сказала бабушка— А я-то всё думала: когда же ты приедешь? Уже и не мечтала, так и думала, умру и не увижу.

У меня защемило в груди. Я хотела рассказать ей все и сразу. И про аварию, и про видение, про то, как мне было страшно, но в горле свернулся ком и не давал словам звучать, потому я молча прижалась к бабушкиному плечу, вдохнув запах молока, хлеба и чего-то бесконечно родного, и прошептала:

— Я так боялась, что не успею… Прости, что мы так долго не приезжали.

Бабушка усмехнулась:

— Мама не отпускала? Я понимаю.

Она погладила меня по волосам, оглядела с головы до ног, и вынесла вердикт:

— Похудела. Ну ничего, откормим.

— Бабуль, а пирожки с яблоками будут? Твои фирменные?

— Конечно, будут. И пирог с малиной, и молоко парное! — Она чмокнула меня в макушку.

Подошел папа, обнял бабушку и устало улыбнулся:

— Здравствуй, ма. Прости, что так долго не приезжал.

Последние слова давались папе тяжело, ему было больно, он чувствовал себя виноватым.

— Умаялся? — с пониманием произнесла бабушка.

Он кивнул.

— Сложная дорога, дождь, страшная авария, еще таможенники пускать не хотели. Но ничего, прорвались.

Бабушка кивнула, улыбнулась, и его сгребла в объятия. Хоть и взрослый уже, и целый декан, а все равно он навсегда останется ее мальчишкой.

— Пойдёмте в дом, — сказала бабушка, чуть подталкивая нас вперёд. — Там уже чайник закипел, варенья наварила из черной смородины. Сева, я его специально для тебя приготовила. Твое любимое.

Она так сказала, будто готовилась к нашему приезду. Или она все время готовится, каждый день выходит на порог и ждет, ждет, ждет… От этой мысли стало особенно больно. В той реальности она ушла, не дождавшись.

Дверь открывалась тяжело, с протяжным скрипом, словно дом хотел убедиться, свои ли заходят, можно ли впустить. Переступив порог, я сразу попала на кухню. Здесь пахло дымом, тёплым хлебом и сушёными травами, развешенными пучками под потолком. Массивная дровяная печь занимала весь угол комнаты. Даже сейчас, летом, ее стенки были тёплыми, словно она всю зиму впитывала тепло. А недалеко от нее, как младшая дочка, стояла газовая плита. Такое интересное смешение разных эпох! Тихо посвистывал чайник, выпуская струйку пара, урчал старенький холодильник.

За следующей дверью — просторное помещение, разделенное шкафами на маленькие комнатки-спаленки без окон. В каждой стояла железная кровать с панцирной сеткой, а на ней — подушки в белоснежных, накрахмаленных до хруста наволочках.

В восточном углу комнаты высился иконостас. С резной полки на меня смотрели потемневшие от времени лики святых. Перед ним были выставлены лампады, их огоньки дрожали, отражаясь в остекленных рамках икон. Воздух пах ладаном, воском и чем-то тайным.

Перед иконостасом стоял массивный стол, покрытый льняной скатертью, похоже, самотканной. На ней — резная шкатулка из бересты, небольшое зеркало в потемневшей раме, а вокруг него церковные свечи: тонкие и толстые, новые и наполовину сгоревшие.

Мне захотелось рассмотреть каждую икону. Раньше религия меня не интересовала, в церковь я ходила пару раз на Пасху и один — на Рождество. Сейчас мне стало интересно все, чем жила моя бабушка.

Взгляд остановился на старом молитвослове с потертой обложкой и загнутыми уголками пожелтевших страниц. Я потянулась к нему…

— Всему своё время, — проговорила бабушка за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Она стояла в дверях, держа полотенце, и смотрела так, словно пыталась от чего-то меня уберечь.

— Отдохни с дороги, — добавила она мягче, — Нельзя нести суету к иконам. Тут нужен душевный покой, а у тебя на душе гуляют пылевые смерчи. Пусть улягутся.

Я отдернула руку и кивнула, прислушалась к себе: уходить мне не хотелось.

— Мне тут хорошо, — призналась я. — Кажется, они все знают.

Бабушка чуть улыбнулась, и улыбка спряталась в лучиках-морщинках у нее глаз.

— Знают, — согласилась она спокойно. — Да только не торопятся рассказывать. Им спешить некуда. А тебе надо сперва перекусить, размяться, правильно настроиться. Может, и откроется что. А может и не надо это пока тебе.

Она подошла, взяла меня под локоть и повела в кухню:

— Пойдём, — сказала она, усаживая меня за стол. — Сейчас борща налью, да со сметаной домашней. А потом можешь изучать да рассматривать, что хочешь: хоть иконы, хоть собственную душу.

Папа вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и сел напротив меня. Бабушка поставила перед каждым по тарелке, положила по пирожку, села сама, подперев голову руками. Бабушки есть такие бабушки. Накормить — для них святое.

— Ну, — сказала она тихо, любуясь, как папа с удовольствием уплетает обед, — вот и дома. Пусть теперь всё плохое останется за порогом.

И в этот момент я так и почувствовала: что здесь, в стареньком доме, пахнущем ладаном, с бревенчатыми стенами, с железной кроватью в тёмной спаленке, с иконостасом в углу можно наконец выдохнуть. Все проблемы остались где-то там, далеко. И даже переживания об Эде перестали мучить.

Папа словно почувствовал, что пора оставить нас наедине:

— Мама, огромное спасибо! Сто лет борща не ел. Вкуснотища! Я видел, у тебя двери на сараях покосились совсем. Пойду подправлю. Не могу на это спокойно смотреть.

— Сева, тебе поспать бы! — повысила голос она. — Запрещаю. Иди спи, у тебя глаза красные.

Бабушка пододвинула ко мне чашку с ароматным травяным чаем и поставила рядом блюдце с куском пирога, облокотилась о стол и посмотрела так, что сразу стало ясно: она видит всё, что происходит у меня в голове.

— У тебя внутри целый рой мыслей, — в доказательство к моим догадкам проговорила она. — И все роятся, толкаются, друг на друга кричат, суетятся. Я это даже без слов слышу.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что врать ей было бесполезно: она видела насквозь.

— Оставь их в покое, пусть угомонятся. Вот рассядутся по местам, тогда и отделишь зерна от плевел.

— Знала бы я как… Как их угомонить.