Анна Чарова – Миллениум (страница 30)

Я закрыла глаза на мгновение и прислушалась к ощущениям. По всему телу разливалось приятное тепло.

— Очень постараюсь, — прошептала я, собралась задать главный вопрос, но не успела.

Бабушка улыбнулась.

— И не бойся, если сразу не получится, редко когда получается сразу. Просто всегда иди на свет, какими бы обещаниями тебя ни соблазняли. Не марай душу, ее отмыть очень сложно.

Наконец она смолкла, и я спросила:

— Бабушка, что мне делать… ну, с тем, что я узнала про отца и Марину? Марина ведь его любит, как и он ее. Ба, только ответь, мне ведь больше не у кого искать совета.

Бабушка грустно улыбнулась.

— Алена, у каждого свой путь. Ты идешь своей дорогой, и от того, куда свернешь, зависит очень многое. Я не в праве выбирать дорогу за тебя. Ты боишься ошибиться, это нормально. Но каждый раз, когда ты делаешь выбор, решение тебя формирует. Закаляет или расхолаживает. Я не имею права решать за тебя, пусть бы мне и очень хотелось разделить твою ношу.

Как же все сложно! Но я слушала, пытаясь проникнутся сказанным. Бабушка накрыла мою ладонь своей.

— От тебя очень многое теперь зависит, моя маленькая Аленушка.

Она чуть улыбнулась и продолжила, теперь уже привычным голосом:

— Мы всегда рядом, помни об этом.

Бабушка смолкла, а я поняла, что ответов не получу, мне придется искать их самой. И ведь она права — каждое решение, каждый поворот на развилке нас формирует. В прошлой жизни все решали за меня, и я так и не научилась жить. Теперь попробую сделать все правильно, как бы ни хотелось сунуть голову в песок. Осуществлю то, что всю жизнь хотела, но так и не решилась или побоялась трудностей. Например, займусь спортом. В той жизни я даже на танцы не ходила, потому что тяжело. И в тридцать семь имела тело, отягощенное кучей хронических болячек, и чувствовала себя развалиной.

Вспомнились детские мечты быть похожей на Сару Коннор. Что я сделала для этого? Ничего, только ныла и в итоге не то что удар не держала — подзатыльник отправлял меня в нокаут. Ненавижу изнурительные тренировки! А придется.

В комнату ворвался возбужденный папа с горящими глазами.

— Мама, я тут Володю встретил. Зовет на рыбалку завтра. Я съезжу на пару дней? Не обидишься?

Бабушка встала, подошла к нему и наконец обняла, потрепала по волосам, будто маленького сорванца:

— Конечно поезжай. Тебе с природой побыть надо, восстановиться, сил набраться. Да и ухи сто лет не варила. Нам с Аленой точно есть чем заняться. Только смотри, Вовка он такой. Рыбалка для него — наливай да пей. Справишься?

Папа хмыкнул:

— Ну, обижаешь. Я не по тем делам. Просто помню, какая тут рыбка! М-м-м, — с наслаждением протянул он. — Мои снасти в сарае остались?

— Все лежит на своих местах, — сказала бабушка. — Как я и обещала, твои вещи ждут тебя, как и этот дом.

— Я ничего не помню, — виновато проговорил папа.

— Ну, идем вспоминать вместе.

Бабушка направилась к двери.

— Ма, — тон отца враз изменился. — Яблоня болеет.

— Болеет, сынок. Ее нужно будет обрезать осенью. Мало что останется, но она должна отойти. Теперь — так точно выздоровеет! А ты, Аленушка, иди вздремни.

Я зашла в спаленку, легла на кровать. Подушки пахли свежестью и прохладой. Сетка слегка прогнулась под моим весом и запружинила. Вспомнилось, как мы с Мариной нашли такую ржавую сетку с дыркой, папа поставил ее на бетонные плиты, и мы прыгали на ней, как на батуте. Пускали заколку-крокодила и делали так, чтобы он мигрировал по сетке с криком «Укусит» и «Увязнет». Если попадет в дырку — хорошо, дотронется — укусил. Марина перестаралась, сама угодила в дырку и разодрала колено.

Мама была с нами, а значит, если пожалуешься, останешься дома на день-два. Потому я нашла подорожник, вытерла подолом платья и приложила к ранкам. Как это работало и работало ли? Надо будет пойти в компьютерный клуб и поискать ответ в интернете. Но ведь помогало! Ранки не воспалялись, кровь останавливалась. Волшебные свойства травы или бешеная регенерация молодого растущего организма?

Словно у детства свой свод правил, о которых знают только дети. Они тщательно спрятаны в шепоте друзей, в клятвах на мизинцах, в тайниках под корнями старой яблони. Например, нельзя проходить между двойными столбами, иначе случится что-то ужасно. Что именно, никто толком не знает, но все уверены: случится. Или если нашёл на дороге блестящую пуговицу или гладкий камешек, он теперь твой талисман. Показывать его взрослым нельзя: они посмотрят, пожмут плечами, скажут: «Да это просто мусор» — и волшебство тут же растает.

Не потому, что взрослые не интересуются своими детьми. Просто они смотрят на все через черные очки жизненного опыта, и многое уже не видится чудом, а оказывается закономерностью. Стоит им посмотреть на детскую тайну — она съёживается, как цветок под лучом палящего солнца.

У взрослых другие законы. Они должны все знать, все понимать, все разложить по полочкам. Кто что сказал, куда пошел, что собрался сделать. Мало ли, их чадо задумало какую-то шалость? Или само не сможет справится с проблемой?

Вроде как обычная забота, переживание. Но беда в том, такая «помощь» часто забирает самое ценное: веру в чудеса, способность бороться с трудностями и побеждать свой страх.

Потому дети и не рассказывают об этих правилах. Не потому, что хотят сделать назло и повредничать, а для того, чтоб уберечь свое право быть ребенком. Падать и набивать шишки, верить в Деда Мороза и в то, что вместо пола — лава.

И самое лучшее, что может сделать взрослый — отойти в сторону и смотреть, как ребенок учится жить. Обнять и прошептать на ушко: «Я — рядом. Если будет страшно, зови».

И тогда детские правила не завянут под пристальным взглядом, а расцветут и окрепнут, как корни дерева, которыми оно держит землю, хоть их никто не видит.

Меня уже почти сморило, как вдруг вспомнились слова цыганки про бабушкин альбом, где сокрыта какая-то тайна. Надо обязательно посмотреть, ведь я помню, где он лежит.

Глава 17

Собака выла всю ночь под окном

Мебель у бабушки в доме была массивная, старинная, с медными петлями. А может, латунными, или бронзовыми… В общем, красивыми, прочными, с красноватым отливом.

Я потянула дверцу шкафа, она скрипнула, открываясь. Альбомы лежали на нижней полке, я потянулась к самому большому, с серой обложкой, провела по ней, словно силясь осязанием впитать дух времени. Что я должна там увидеть такое важное? И как жаль, что время фотоальбомов ушло в прошлое, это ведь своего рода летопись.

С самой первой выцветшей фотографии смотрели молодожены: совсем молоденькая бабушка, смуглая, но светлоглазая, и дед Степан, светловолосый красавец, отдаленно напоминающий Есенина, он был старше ее лет на десять, а то и больше. Красивая пара! Бабушка рассказывала, что он был разведчиком, как Штирлиц, уходил на задания и не говорил куда, иногда по полгода его не было. Пропал он в семидесятом, папе тогда было десять лет. Ни тела, ни места исчезновения…

Вот бабушка и дед с карапузом на руках. Вот они же, но карапузу два, а потом три года. Выцветшая надпись наклонным почерком: «10 июня 1963 год»

Дальше — любительские фото: папе пять лет, он сидит на свинье задом наперед и заливается от смеха.

Стол на улице. Бабушка, дед, баба Зоя с мужем и пятеро их сыновей. А вон прабабушка еще живая, тоже смуглая. Цыгане в роду? Надо спросить у бабушки.

Я всмотрелась в прабабку: не похоже. Разве что десять поколений назад прошел мимо табор. Удачно так прошел…

Фотографии становились все четче год от года, бабушка и дед взрослели, папа рос, как и сыновья бабы Зои. Появлялись какие-то люди, дети, собаки. После семидесятого года на фотографиях была только бабушка с папой и баба Зоя со своим мужем.

Смотреть расхотелось. Потянуло отчаяньем, и я взяла другой альбом, более старый, где еще прабабушка с прадедом молодые. Насколько помню, жили они под Смоленском. Деда убили на войне, прабабушка переехала в Пензу.

Фотографии были такими старыми, желтыми, что и не разобрать, где кто. Я вычислила прабабку и прадеда по двум девочкам. У бабушки была приемная сестричка, ее родители подобрали зимой в лесу, выходили и удочерили, но она умерла от воспаления легких в восемь лет, уже после оккупации.

Выбрав самую четкую фотографию, я всмотрелась в изможденных девочек. Они были очень похожи, обе смуглые и черноволосые, но у одной глаза зеленые, у второй карие…

Мир мигнул, и я будто бы оказалась в другом месте. Мне страшно. Меня держит мама, цветная и красивая, прижимает к себе. Холодно. Мы бежим. Мама боится. Стреляют. Если догонят, нас убьют. Я еще не до конца понимаю значение слова убьют. Заполошное дыхание. Сосновые ветви. Большая поляна с кучами прелого прошлогоднего сена.

Крики и выстрелы все ближе, другие люди тоже бегут, их загоняют. Мама сует меня в траву и велит:

— Сиди тихо. Очень тихо! И не подглядывай. Я вернусь…

Снова мир мигнул, и вот я стою посреди комнаты, стиснув альбом, и вижу чужую судьбу, бабушка трясет меня, прижимает к себе. Альбом падает раскрытым. Я смотрю на фотографию, где две очень худые девочки и понимаю, что это не воспоминания мертвой девочки…

— Это ведь ты… бабушка, ты знала? Что неродная?

Бабушка качнула меня и проговорила ласково:

— Знала. У меня тоже проснулся дар в пятнадцать лет. Тогда и узнала. Был апрель, оккупация, голод. Мама ходила в соседнее село менять масло на яйца. Немцы крестьян не трогали до поры до времени, даже скотину поначалу оставили и землю дали, но половину еды, а то и больше, отбирали, и гнали работать в колхоз. Они ж не дураки, понимали, что, если всех перебьют, кто их кормить будет? Ходить было опасно, но куда деваться? Мама и пошла, услышала — пищит кто-то, как ребенок плачет. Пошла на звук и достала из стога сена меня, а поблизости нашла расстрелянных людей, цыган из табора. Недалеко оседлые жили, так их всех убили. Пожалела меня добрая женщина, взяла себе. Мне было года три, а то и меньше — как их родной дочери Валечке, так что я и не помню своих настоящих родителей. Когда Валя умерла, мама забрала меня и уехала туда, где никто эту историю не знал, и любила, как родную. Я ни о чем не догадывалась до пятнадцати лет. — Бабушка подняла с пола альбом. — Потом спрашивала, но мама все отрицала, так и унесла тайну в могилу. Сыну, Севе, я ничего не говорила, незачем ему знать. А ты и сама все поняла, как и поняла, что бывает совсем неважно, свой ребенок или чужой. Так и Мариночка для меня.