Анна Чарова – Миллениум (страница 29)

— Как-как, вот представь бедлам в доме. Все в кучу свалено на столе: тарелки, ложки, ведра, полотенца, хочется все расставить правильно, упорядочить, да побыстрее, побыстрее. Но от суеты руки дрожат, чашки бьются, кастрюли падают. А если сесть, успокоиться, то вдруг становится ясно, что куда.

— Они не успокаиваются и не успокоятся.

Бабушка тяжело вздохнула. Я всматривалась в ее лицо, вспоминая слова цыганки, что я их кровей. Тонкое лицо в сетке морщин, кожа смуглая, волосы темные, но ведь ничего цыганского! Хотя кто знает, когда они в роду погуляли.

— Ты понимаешь, что больше всего тебя волнует?

Я дунула в чашку чая. Задумалась, кивнула.

— Да.

Бабушка немного помолчала, наконец нашла нужные слова:

— Ты готова в этом разбираться?

— Готова.

Бабушка погладила по голове.

— Бедная девочка, как ты изменилась! Кажется, я поняла, в чем дело. — Дальше она не зашептала даже — зашелестела: — Я все знаю про Марину. С самого первого дня знала, как только увидела ребенка. Не наша кровь.

Блог только для друзей и подписчиков, таковы правила сайта.

Глава 16

Дороги, которые мы выбираем

Я смотрела в окно, как к бабушкиному дому по дороге неуклюже скатывалась кругло-согбенная подруга, баба Зоя.

Дверь в дом отворилась и раздался скрипучий голос, словно у бабы Яги из детских сказок:

— Варя-я-я! Варвара-а-а! Сюда подойди! Сейчас такое расскажу!

Бабушка всплеснула руками и вскочила со стула. На лице ее я успела прочитать: «Ну все, понеслась!»

— Ой, Варя, совсем оскотинились, черти! Очумели, слов нет! — На пороге причитала баба Зоя, отделенная от меня черным стеклом.

С белыми непослушными волосами, торчащими из-под бежевого платка в разные стороны, она напоминала одуванчик, произросший на теле утки.

— Ты ж помнишь, где я коз своих привязываю? Ну там, на пригорке напротив дома.

Она сделала взмах рукой куда-то в сторону элеватора. Бабушка закивала и уже открыла рот, но не успела и пикнуть. Подруга продолжила негодовать:

— Так вот, решила я им сегодня воды отнести. Ведра набрала, несу. Слышу: орет коза, как резаная! Я ведра бросила, бегу. За калитку выхожу. Глядь! А там черт этот стоит, Снежка моего за зад схватил и тянет! И штаны спустил уже! — задыхалась от переполняющих ее эмоций баба Зоя. — Я ка-а-к заору! Что ж ты, нелюдь, делаешь⁉ Это же козел! Так он со спущенными штанами и помчал с горки вниз. Ох, если б догнала, убила б, гада. Извращугу этакого!

Она договорила, шумно выдохнула, вытерла рукой лоб и плюхнулась на табуретку у входа. Я взглянула на бабушку. Она выглядела так, когда не знают, смеяться им или плакать: лишь подмигивала подруге и слегка кивала в сторону окна. Баба Зоя наконец, повернулась, вгляделась в черное стекло:

— О, матерь Божия! Приехали! Сева! Аленушка⁈ — Она припала к стеклу.

Я вышла из дома и улыбнулась:

— Здравствуйте, тетя Зоя.

— Выросла-то как! — воскликнула баба Зоя и опустила руку. — Я тебя вот такой помню, ты ходить училась. Упорная такая. Встанешь, упадешь и не плачешь, опять бежишь — ба-бах! Папина доча.

Рядом со мной встал папа, поздоровался кивком. Соседка окинула его оценивающим взглядом и добавила:

— Вся в тебя, Сева. Глазищи, глазищи-то какие! А Маришка?

Бабушка покачала головой.

— Марина осталась дома. Она в учебе вся. Алла, ты ж знаешь, не любит сельскую жизнь. — Бабушка с тоской посмотрела в окно, словно ждала еще кого-то.

Баба Зоя всплеснула руками, будто вспомнила о молоке на плите:

— Ой, дура я старая. С козами своими тут! Вы сто лет не виделись, устали с дороги. Пойду я. А вам завтра молочка козьего принесу.

Она поковыляла к выходу со двора, бабушка пошла следом, оставив нас с папой вдвоем. Папа сутулился, смотрел в сторону и прикусывал губу, видимо, стыдился, что так долго не приезжал. Оно ведь как: раз пообещал приехать, отложил, второй раз пообещал, отложил, а на третий раз ехать стыдно, потому что обещал и не исполнял.

В прошлой жизни никто не подтолкнул его к правильному решению, и он так и не приехал к ней. И я снова задумалась. Если она видела будущее, неужели ничего не могла сделать? Никак нельзя было предотвратить его смерть? Опять эти вопросы. Получится ли найти на них ответы?

Ведь если я здесь, значит, это кому-то нужно. Но почему я — не самый лучший образец человека? Почему в это время? Я трусливая, набитая комплексами, как копилка толстого пятиклассника. Такая трусиха не может осуществить ничего великого!

А придется, ведь с того, кому дается второй шанс, и спрос особый.

Папа постоял на пороге, подошел к яблоне с натруженными ветвями, покрытыми бороздами, как морщинами, на секунду замер и коснулся ствола.

— Я раньше тебе не говорил, а теперь вспомнил. Мы росли вместе с этой яблоней, сколько себя помню, столько помню ее. Мама говорила, что посадила два таких дерева, чтобы они давали мне силы. Одно погибло перед тем, как я в двенадцать лет чуть не утонул в пруду. Это живо, но болеет, смотри, листья на ветвях пожухли.

Я невольно передернула плечами.

— Па, осенью бабушка ее обрежет, и все будет хорошо.

Интересно, погибла ли яблоня в той реальности? Мне было хорошо у бабушки… и немного странно — как всегда. Это место — словно дверь в Нарнию, туда, где возможны чудеса.

Отец пошел бродить по огороду, вспоминать. Задержался у дверцы сарая, открыл-закрыл ее со скрипом, сел на корточки, разглядывая петли. Это увидела вернувшаяся бабушка.

— Сева, отдохни, потом починишь.

Он обернулся на голос матери.

— Ма, тут быстро…

— Сейчас дам инструменты.

Пока они суетились, меня как магнитом притянуло к иконостасу, и я замерла, разглядывая лики святых и ощущая покой, излучаемый образами. Как будто обожглась, и к ожогу приложили холодное.

— К ним приходят за советом, — вплелся в тишину тихий голос бабушки, незаметно вошедшей в комнату. — А они нуждаются в нас, хотят, чтобы мы приходили почаще, разговаривали с ними, благодарили, а не только просили.

Я обернулась к бабушке, она продолжила:

— Ты ж тоже за ответами пришла? Почему так происходит? Почему именно с тобой?

Я еще раз окинула взглядом иконы и молча опустилась на стул, попыталась сформулировать вопросы, и они меня чуть не завалили. Бабушка зажгла на столе три толстые восковые свечи и поднесла к ним ладонь:

— Смотри, деточка. На огонь можно смотреть вечно. Он очищает, согревает, уничтожает дурное. Но с ним нельзя шутить. Это — стихия. Одно неверное движение, и его уже не укротить. Все превратит в пепел.

Откуда-то я знала, что делать, и поднесла руку к пламени. Оно потянулось ко мне, приятным жаром лизнуло ладонь, тут же отступило и задрожало. Свечка затрещала и выстрелила черными клубочками дыма. Бабушка взяла свечу, закрыла глаза и начала что-то проговаривать про себя, одними губами. Пламя успокоилось, перестало дрожать и разгорелось ярко и ровно.

— Смотри сюда, — тихо сказала она, указывая на свечку. — Видишь, как пламя себя ведет? Не мечется, не рвётся в стороны, а ровно тянется вверх. Вот и твоя душа должна так же к тянуться к свету.

Я кивнула, хотя тревожных мыслей меньше не стало.

— Тебя сейчас тянет в разные стороны, разрывает непонимание, — продолжила бабушка каким-то странным голосом, отрешенным, что ли. — Сейчас ты выбираешь, куда идти: на свет или в темноте остаться. А тьма хитрая, обещает сразу с три короба и дает много и вкусно. И кажется, что вот оно, счастье.

Она поставила свечу на место, подошла ближе, взяла меня за руки. Её ладони, тёплые и чуть шершавые, бережно сжали мои. Я слушала ее и одновременно думала над главным вопросом: что делать с новыми знаниями? Говорить ли папе? Как это воспримет Марина? Что они замышляют против отца? Как предупредить Эда на «Курске»?

Вон их сколько, вопросов-то!

И еще куча менее главных, но важных…

— А потом, когда ты ей поверишь и впустишь в душу, она все отнимет и заберет даже то, чего не давала, — продолжала бабушка, ее голос успокаивал и будто бы вгонял в транс. — Вытянет из тебя все, выхолостит и выбросит, а потом подняться будет очень сложно.

В такие моменты на ум всегда приходило странное и невпопад. Сейчас подумалось об офисном работника корпорации, и за мысли стало стыдно.

— Когда-то я тоже стояла перед выбором и выбрала свет, — поделилась бабушка. — Но он не обещает золотых гор и не дает всех благ сразу. Ты же видишь, как я живу? Мама твоя брезгует к дому подходить, но я не в обиде, это ее право. Свет сам и есть богатство, он — маяк, любовь и надежда. Но его так мало осталось…

Она снова повернулась к иконам, неспешно перекрестилась и поклонилась.

— Учись его чувствовать. Вот здесь. — Она приложила ладонь к моему сердцу. — Он сам все расскажет, подсветит верный путь и согреет, когда замерзнешь.