Анна Былинова – Смерть в Куропаткино (страница 2)

– Чего встали? Раздевайтесь, раз пришли! - еще сердясь, крикнула я Ерофеевым.

Янка с Гришкой скинули свои куртки, обувь. Я включила чайник.

– Дядя Петро на речку ушел? - это Янка. Я кивнула. - Ну а твой–то когда приедет?

Под «твоим» имелось ввиду Максим Суворов.

– Звонил вчера, не отпускают с работы. Ещё не закончили.

– Зато денег торбу привезёт. В праздники двойная оплата, – сказал Гришка и уселся за стол. Цапнул сразу печенье из вазы и стал жевать.

Я подсолила воду в кастрюле, закрыла крышкой и сказала:

– Максима ценят на работе. Специалистом такого узкого профиля днём с огнём не сыщешь.

– Ценят, потому что ездят на нём, – заржал Гришка.

Я не нашлась, что ответить, и отвернулась. Ведь и мне обидно, что Макс прямо перед Новым годом уехал. Но Гришка прав: Максим никогда никому ни в чём не отказывает. Сейчас он работает удалённо, но как только его вызывают – без лишних слов едет.

За спиной раздался шлепок – это Янка дала по спине братцу.

– Так, Глаша, – Янка обладала звонким и сильным голосом, и когда она к кому-то обращалась, поневоле начинаешь её слушать. – Ты не должна тут одна сидеть и куковать. Поэтому мы решили тебя позвать на наш «движ».

– Какой «движ»? – бросила я через плечо и стала наливать чай своим гостям.

– Раньше во многих деревнях существовала традиция – зимние колядки. Это когда люди обряжаются, ходят по домам и поют песни да частушки. Во-первых, развлечь население, во-вторых – самим развлечься. Вот мы с Гришкой и решили возобновить эту традицию.

Я прыснула. Янка замолчала. Я покраснела и сказала:

– Извини, продолжай.

Янка демонстративно поджала губы, выдержала паузу и продолжила:

– Сегодня первый день. Так что, думаю, ребята, нам понравится.

– Это мы ребята? – я усмехнулась. – Ну ты, конечно, загнула. На колядки последний раз в году эдак в 2005-м ходила.

– Вот, Глаша, вот. Сейчас эти традиции практически никто не соблюдает, потому нам надо показать пример подрастающему поколению. Вот поэтому и пойдём. Правда, исторически колядки начинаются шестого января, но тут мы чуть запоздали. Но ещё не поздно. Если всё классно пройдёт, на следующий год придумаем обширную программу и подключим больше народу.

Янка любит придумывать обширные программы для развлечения жителей Куропаткино. Она вообще на своём месте – помощница художественного руководителя СДК. Наверное, она и во сне придумывает всякие мероприятия. Да и Гришка тоже. Большая редкость сейчас встретить людей, которые искренне любят свою работу.

Я вздохнула при этой мысли. Я ещё не нашла себя. Давно уже уволилась из магазина в Москве, а здесь, в деревне, ничего себе пока не нашла. Да и кем мне тут быть? Все вакансии заняты. Правда, мама говорила, что в школе освободилось место вахтёра. Но я не пошла. Пусть лучше бабушка какая-нибудь вахтёром будет. А я... Наверное, уговорю Максима, и мы весной переберёмся в город, а там уже найду работу.

– Ян, – я поставила кружки перед Гришкой и Янкой, села и спросила: – Все время хочу спросить: почему ты разговариваешь, как председатель колхоза?

– Ну Глаша.

– Про колядки, конечно, интересная шутка. Лучше дискотеку двухтысячных проведите. В ДК тепло и музыка играет. Все в точности, как на теплоходе.

– Так ты ж не придёшь! – возопил Гришка. – Тебе только «по барам» подавай!

– У меня маски нет, – привела я последний аргумент.

Янка подмигнула и сказала с улыбкой:

– Об этом не переживай, у нас всё найдётся. Гришка, дай мешок.

Янкин братец вскочил, кинулся в раздевалку и приволок оттуда тряпичный мешок.

– Да вы что, реально собрались колядовать? – изумилась я. Всё-таки в глубине души я надеялась, что Янка шутит. Янка глянула на меня серьёзными глазами, и Гришка тоже застыл со своим мешком.

– Ну да, – с укоризной в голосе откликнулась Янка.

Вот тут я уже не захихикала, потому что была, мягко говоря, в шоке.

Гришка бросил мешок передо мной и сам, усевшись на своё место, принялся швыркать чаем и запихивать в рот печенье. Пихал, пока наконец все не съел, царапнул рукой по дну вазы, посмотрел как-то обиженно, будто не он все съел.

В мешке оказались самые разные маски. Тут были и простые – маскарадные, и пластиковые, и даже несколько по-настоящему качественных: морда волка, зайца со страшными зубами, козла. Эти я отшвырнула сразу – уж больно натуральные. Особенно мне приглянулась маска бабы-яги. Я извлекла её из мешка, повертела в руках.

– Прекрасный выбор, Аглая, тебе пойдёт, – съязвил Гришка. Я окатила его ледяным взглядом, но на Гришку никогда не получалось долго обижаться – он такой всегда: ершистый, весёлый, с вечной задоринкой в глазах.

– Ну хорошо, – я положила маску обратно в мешок и взглянула на Янку. – А кто ещё с нами будет?

Из всех, кого обошли Гриша и Яна, согласился поучаствовать в колядках только один деревенский парень – Стёпа Ветров. В деревне его называли просто Ветер. Высокий, зеленоглазый брюнет с бакенбардами, похожими на пушкинские; по характеру спокойный, производил впечатление несколько холодного молодого человека. Занимался Стёпа животноводческой фермой, перешедшей ему в наследство от родителей. Родители на старости лет купили евротрёшку в городе и, вопреки ожиданиям односельчан, не отдали квартиру сыну, а сами уехали туда, чтобы на пенсии жить в хороших условиях, – наказав сыну беречь традиции и приумножать скот. Стёпа жил себе и ничем особо не выделялся среди сельчан. Правда, праздники он тоже любил: на Масленицу обязательно побеждал в соревнованиях по лазанию на столб, на летних играх выигрывал скачки на лошадях – потому и на призыв Ерофеевых откликнулся.

– И всё? – уточнила я.

– Нет, Аглая, ещё ты, – с нажимом сказала Янка. – Уже четверо, а значит, собралась неплохая компания.

Пока Гришка с Янкой сидели у меня, я сделала зажарку для борща, а Янка быстренько начистила картошку. И всё это время я сопротивлялась этому странному мероприятию под названием «колядки». Потом Янка психанула на меня и сказала, что я скучная для своих лет и что непонятно, за что Максим любит такую скучную девушку.

Этого я категорически принимать не собиралась, потому со словами: «Как ты представляешь, я это надену? Меня же засмеют!» – схватила маску бабы-яги, натянула на себя, повернулась к зеркалу и от души рассмеялась. Да, меня в этой маске засмеют, если, конечно, узнают. Но мой образ бабы-яги поднял мне настроение, а это главное.

Янка надела маску лисы– по-моему, слишком натуралистическую, – обняла меня, и мы посмеялись перед зеркалом.

– Всё, зайдём за тобой вечером. Посмотри, может, у тебя в кладовке где-нибудь найдётся старый тулуп. В общем, доверши образ, – сказала Янка, и они с Гришкой ушли.

Я нашла старую мамину приталенную шубу, примерила, покрутилась перед зеркалом и осталась довольна. Буду очень элегантной бабой-ягой. После занялась домашними делами. Часам к трём пришёл папа, и мы сели обедать.

– Плохо спал прошлой ночью, – пожаловался он. – Кемарну-ка пару часов после обеда.

После обеда папа лёг спать, а я пошла проведать Наталью Степановну и Васю Кантимировых. И пока я была у них, пока мы с Натальей Степановной чаёвничали, дома случилась странная история.

Папа лёг спать, когда ещё было светло. Проснулся он от того, что сквозь сон услышал, будто открылась дверь и в дом кто-то вошёл. Открыл глаза – в доме изрядно стемнело, потому включил светильник. Встал, отправился на кухню. Полоска света из комнаты проникала и туда, так что было достаточно светло, чтобы разглядеть все предметы и тех, кто пришёл в дом.

Ещё не совсем проснувшийся папа, зевая, вошёл на кухню и в прихожей увидел гостей, от вида которых его прошиб пот, и он застыл как истукан. Прямо перед ним стоял огромный чёрный козёл с редкой бородкой и острыми изогнутыми рогами, едва не достающими до потолка. Исполинских размеров козёл почему-то стоял на двух задних ногах и передними копытами опирался на длинный топор с блестящим лезвием, как старик опирается на трость. За страшным козлом с топором угадывалась рыжая морда очень глазастой лисы, которая тоже почему-то стояла на задних лапах. А рядом с лисой находился ещё один представитель фауны – белый заяц. Причём заяц выглядел совсем неестественно: и не потому, что тоже стоял на задних лапах, как его спутники, и был ростом со взрослого мужика, а потому, что у этого зайца из распахнутой пасти красноречиво торчали длинные и острые на вид клыки. Этот факт поразил папу больше всего, и в его голове мгновенно пронеслась мысль: «Кажется, эволюция что-то перепутала и дала этому зайцу волчьи зубы». Удивительно, что именно эта мысль первой пришла ему в голову, а не та, зачем прямоходящие животные явились к нам в дом.

Однако на этот вопрос дал ответ козёл с топором, который, увидев папу, низким голосом спросил:

– Где Глаша?

Папа наконец закричал. Но нет, не от радости, что эти животные пришли не по его душу, а от того, что козёл заговорил человеческим языком.

Папа, надо сказать, человек не из пугливых, но кричал он так, как кричат все пугливые люди – душераздирающе и страшно. Так, по крайней мере, мне потом рассказала Янка.

Когда я пришла, моего папу отпаивали валерьянкой. Страхолюдская козлиная маска лежала на полу, а топор оказался бутафорским. Стёпа, увидев меня, лишь пожал плечами.

В восемь вечера мы вышли на улицу. Морозец сразу принялся пощипывать наши щёки, пробуя на вкус.