Анна Былинова – Смерть в Куропаткино (страница 4)

–От валит-то! - цокнул языком Митрошка, глядя, как освещённые фарами снежинки падают на лобовое стекло. - А я в это не верю. Святая вода? Вот утром с похмелья идешь к бочке, черпанёшь полковша - она ледяная, вкусная! Вот это я понимаю - святая вода!

И Митрошка захохотал.

Высадили мы Ондатру у больницы и поехали дальше, к реке. Дорога шла через поле. Фары выхватывали из темноты снежные перемёты, а по обочинам в зимней дреме стояли черные деревья и во сне тянули к нам черные ветки. Пару раз хлестнули по машине, по кузову заскрипело, будто острыми ногтями его царапали. Гришка машину не жалел.

У проруби светил фонарь: это Андрей Петров позаботился, чтобы людям было максимально удобно окунаться в ледяную очищающую воду. К проруби вели деревянные ступеньки, сделанные тоже Андреем. От чёрной воды в проруби поднимался лёгкий пар, будто река дышала. Вода в проруби чернела, и мне почему-то стало страшновато.

Погода была прозаически холодной. У январской погоды вообще нет никакой фантазии: холод, снег да мороз. Вот апрельская – у этой фантазии хоть отбавляй: то снег, то дождь, то солнце, то ветра и тучи.

Злой морозец щипал за щёки, лез под шубы и дублёнки. Но все же теплее было, чем раньше. Вполне терпимый мороз. Комфортный.

Народ потихоньку собирался: бабки в пуховых платках, повязанных прямо поверх шапок, мужики в тулупах, полусонные ребятишки, которых так и не удалось уложить спать. Люди подходили к проруби, размашисто и быстро крестились, окунали руки в студёную воду, полоскали лица, набирали воду и быстренько семенили назад к тропе, чтобы скорее бежать в машины и тёплые дома.

Мы вышли из уазика. Народу было уже много, но Стёпы Ветрова среди них не оказалось. Потом Янка махнула рукой – мол, глядите! К реке ехала ещё одна машина. Белый новый уазик Тимура. Андрей Петров ему продал его, так говорят.

Тимур разнорабочий школе. Умелец на все руки. Разбирается в сантехнике, немного в электрике. Без калыма, так сказать, не сидит. Невысокий, крепко сбитый, смуглый, с чёрными, как смородина, глазами и вечно обветренными скулами. Поговаривают, что Тимур мечтает уехать в Москву и начать там новую жизнь, но у него долги перед банками большие. Когда Тимур был помоложе, очень уж любил он покутить в городе. Вот и накопил долгов к сознательному возрасту.

Тимур выпрыгнул из машины и, заметив нас, энергично махнул рукой.

– Ну чего? Окунались уже? – он кивнул на прорубь.

– Я – пас, - весело отозвался Гриша. - А Янка напарника ждала, с кем можно искупаться.

– Не ври, - поморщилась Яна.- Стёпа не с тобой?

Уже было видно, что Тимур приехал один.

– Не, не видел. – Тимур опустил на лёд пластиковые бутылки. Те бухнулись, подпрыгнули и дробно застучали. – Я-то окунусь. Говорят, можно все грехи смыть.

Парень с готовностью стянул с себя шапку и протянул мне:

– Не подержишь?

– Легко.

Отдав шапку, он принялся расстёгивать рабочую телогрейку. Оглянулся на свой уазик.

– Ребят, полотенце в машине, потом дадите, ладно?

Я кивнула и сразу пошла к уазику, открыла заднюю дверь. На сиденье лежали полотенце и железный ломик. Странное соседство, конечно. Я взяла полотенце и закрыла дверь.

Тимур разделся до трусов и, оставшись в зимних ботинках, ёжась от холода, двинулся к проруби.Возле нее он живо снял ботинки, ступил на деревянный настил босыми ногами.

– Народ, расступись!..

Держась одной рукой за деревянные выступы, заботливо сколоченные Андрюшей Петровым, Тимур окунул ногу в прорубь:

– Ух, какая!..

От холода Тимур прижал локти к животу. Что-то блеснуло у него в руке. Что-то серебристое, похожее на звезду в небе.

– Давай, смелее! – раздалось из толпы.

– Молодец, Тимурка!

А Тимурка, по-мальчишечьи взвизгивая, пошёл в воду и, перекрестившись, окунулся с головой. Первый, второй, третий раз.

«У-а-а!» – пронеслось над рекой. Народ стал похихикивать, все вдруг повеселели и оживились.

– Вот это хорошо-о! – воскликнул Тимур, отфыркиваясь и выходя из проруби. Я кинула ему полотенце.

Гришка глядел, глядел, а потом махнул рукой: «А была-не-была!» и стал быстро раздеваться.

После Тимура и Гришки ещё несколько деревенских мужиков решили окунуться, и речка почти в пляж превратилась. Только ледяной.

– Ну всё, вылазь давай, морж! – крикнула Янка брату, который окунулся уже раз шесть с головой.

Гришка, ойкая, вылез из проруби. Красный, как варёный рак, от него валил пар. Он вырвал у Тимура полотенце и стал энергично тереть голову. Тимур тем временем уже натянул кофту и брюки и схватил свою телогрейку. Из телогрейки посыпались всякие мелочи: ключи, рукавицы, маленький тряпичный красный мешочек, гаечные ключи, даже маленький шуруповёрт.

– У тя не куртка, а бабья сумка! – заржал Гриша. Хоть он и сам в эту минуту торопливо одевался, ничего не скрылось от его глаз.

Тимур присел, похватал вещи со льда и засунул всё в карманы.

– Так это же Тимур, он всё время спешит на помощь! – проходя мимо, отозвалась тётка Маша Шамова, круглая, румяная, в пуховом платке, из которого торчал только нос. – Где свою команду потерял, Тимурка?

Тимурка усмехнулся. Он привык к этой заезженной шутке про Тимура и его команду. А может, как раз эта шутка и сделала из него человека душевного.

– Ты когда ехал, Стёпу не видел нигде? – спросил Гришка, вспомнив про нашего не явившегося на купание друга.

Тимур мотнул головой:

– Да не видел, говорю же. Наверное, уснул.

– Наверное, – согласился Гришка и весело глянул на нас. – Ну, девчата? Чего стоим? Воду набирайте да поедем.

Мы с Янкой осторожно наполнили пластиковые бутылки святой водой, закрутили крышки и потрусили к уазику.

Из окна машины я видела, что Тимур завёл свой уазик и теперь грелся внутри. Потом к нему подошёл Андрей Петров, залез в кабину, и они о чём-то заговорили.

Мы поехали домой. Уазик подпрыгивал на ухабах, бутылки со святой водой постукивали у нас в ногах, а снег всё шёл и шёл.

Глава 3. Недоброе утро.

Утро началось недобро.

Разбудил меня стук в дверь, громкий и настойчивый. С таким стуком не за солью приходят. За окном уже рассвело, стёкла до середины затянуло морозными узорами. Поди очень холодно там. Я накинула теплый халат и побежала открывать.

Мама моя работает в администрации, потому со всеми чрезвычайными ситуациями в нашем посёлке бегут к трём людям: к моей маме, к фельдшеру и к участковому. По тому, к кому идут первым, можно судить о серьёзности дела. Если сначала идут к врачу, тут и к бабке не ходи: кто-то заболел. Если к участковому, значит, кто-то подрался. А если к маме, да ещё с раннего утра, значит, случилось что-то серьёзное.

Однако мамы моей не было: ещё пятнадцатого января она уехала в город на какие-то курсы.

На пороге стоял дядя Саша сосед. Он весь был в инее: брови, усы, даже ресницы, будто только что из сугроба вылез. Лицо у него было серое и растерянное. Зашел, поздоровался, маму спросил. Нету, - говорю, - мамы, уехала.

– А-а-а, екарны! Я и позабыл, что Марии нет. - расстроился почему-то дядя Саша, почесал шапку варежкой и посмотрел на меня. - Ну, значица, собирайся, Глашка, будешь за заместителя.

Я зевнула.

– Зачем? Куда? И в сельсовете же секретарь есть. Ксюнька обычно маму заменяла. Она вроде никуда не уезжала.

– Есть, Глаша. – Дядя Саша вздохнул, подумал. – Но она на сносях. Потому нельзя ей присутствовать.

То, что Ксюньке Куприяновой скоро рожать, я знала. Только вот почему ей нельзя присутствовать на работе, было непонятно. Так и спросила:

– Почему нельзя?

Дядя Саша снял меховую шапку, помял шапку в руках и стал кусать губы.

– Да что случилось-то? - не выдержала я этой паузы слишком странной для раннего январского утра.

– Ночью Веньямина Кулакова убили. Беременной нельзя присутствовать на разбирательствах, это самое. Там же все подробности будут. Вдруг испугается и, это самое, родит.

Вот тебе новость! Веню Кулакова убили? Он ведь ещё вчера был жив, когда мы приходили к нему со Стёпой и с Ерофеевыми. Как так? Всегда сложно поверить, что человек мёртв, если ты его совсем недавно видел. Такую новость нужно, как говорится, переварить, а на это требуется время.

Я опустилась на стул. Перед глазами стояло злое и красивое лицо Веньямина.

– Надо вот что сделать, – продолжал дядя Саша. – Следователь скоро приедет, надо его разместить, собрать на допрос людей, кого он скажет. Участкового-то нам нового не дали, потому некому этим заниматься. И потом следственную группу, это самое, кормить ведь надо...

Дядя Саша что-то еще говорил, но я уже его не слышала, а думала про Веню. Как же так? Кому взбрело в голову его убивать?