Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 35)

Я мог бы разговаривать на тайном языке птиц или сманить уже форму своего социального благородства туда, где мне будет наиболее комфортно. Но сам для себя я был довольно большим неженкой, который не смеет просто притянуть удачу, но будет отвечать самому себе на каверзные вопросы и мнить, что лучше чем другие ребята. В школе всё шло хорошо, но не так как мне этого хотелось. Я создал много ситуаций, чтобы говорить постоянно с друзьями, но слушал только голос своей личной природы. И он отвечал мне по-городскому: очень правильно и лаконично. Что я пойду потом в следующий класс и буду радовать свою семью дальше теми же предчувствиями и тонкой работой, что и в детстве. Ведь внутри сидит мой самый лучший готический ворон и говорит мне, что сегодня самое модное в переливах движущегося человеческого символизма. А что можно оставить на двоих после, когда бы я нашёл себе даму сердца или выявил свой гнёт на уже знакомую ситуацию: думать или обещать тонкие черты внутри личности ровесника.

Я был ровесником для себя самого и для моих друзей. Я был ровесником для моего природного и субъективного ворона, чтобы он сам думал обо мне также почтенно, как этому можно придать изысканные и говорящие глаза. Когда не смотришь им вослед, но будто бы треплешь нервы всему окружающему и слышишь, как оно открывает уже знакомое место твоим личным глазам. Я хотел бы увидеть и мои личные глаза в такой вот школе и в таком вот пепле рутины. Когда за каждой модной юбкой можно было бы обещать самому себе, что сам я понравлюсь и стану мудрее и аккуратнее в глазах окружающих. Но внутренне не обозлюсь на такую бы ступень мудрости в голове. В один из дней около четырёх часов дня я сидел и думал о многом в своей жизни. Я пришёл недавно со школы, но ещё сомневался в своей оплошности быть маленьким и случайным типом ментального равнодушия. Ведь всё меня здесь не радовало, а так: будоражило или любило по-свойски, чтобы менять окраску перед самым новым годом.

До нового года оставалось две недели и мне хотелось провести его очень откровенно и близко. Прямо так, как вешают игрушки на предновогоднюю ёлку, чтобы мой немецкий юмор не стал для меня тайной или удручённым самопризнанием. Но там я сам уже видел бы бледное окончание символизма космических звёзд. Когда они сияют и не верят, что в будущем мой немецкий пролив зрелости станет меня больше радовать чем душить. А сам я стану для себя не обозначенным зазнобой и буду прибивать такую бы погоду уже к любовной лихорадке, что учит иметь много особенностей на роду. Я имел их очень много и в характере, и в своих привычках, но видел только опустившийся занавес такой благородной чудесности в голове. Где я сам мог бы случайно отпраздновать новый год с родителями, но даже не заметить этого. Просто вздохнуть и выманить такую формулу ревности в голове, что личные птицы разбегутся и дотронутся уже до моей прямой спины. На сером и покатом зареве неба, прямо в окне, отражался зимний пейзаж, который не хотел уходить из моей личной головы. Я не звал его и не мучил, но трогательно выдумывал такие сказки, что хочется прямо передвинуть краеугольный камень вечности и положить его на другую немецкую сторону души.

Так и я не звал её внутри своего откровения зрелости, но мучил сегодня свой личный взгляд серыми оттенками погоды за окном. Вдруг, что-то шелохнулось и небо Дюссельдорфа наполнилось такой тайной, что хочется забыть всё на свете. Я выменял бы мечты на реальность, если бы смог, когда даже Исаак не знает, что станет путеводителем уже другой реальности внутри небытия. Я был и не был в такой реальности, а серость за окном наполняла мой здешний космос - уже красивой внешностью из каменных улиц, что разлиты под снежным покровом не угасающего будущего внутри головы. Так я сознательно обмер внутри предчувствия, и тут, моему взгляду припомнилась уже иная картина. На окно, слегка шелохнувшись прилетели два ворона. Точнее это была пара, а может быть два друга, за которыми можно было бы сегодня последить. Конечно было пять часов вечера и я нисколько не сомневался, что войду в такое поле вместительного вздоха личности. И там, я буду думать о птицах также, как они могли бы думать обо мне в своих неокрепших головах.

Когда она у них никогда не кружится от высоты полёта, но держит тонкую птичью шейку на острие такого немецкого юмора, что можно было бы шелохнуться и прикорнуть в уводящем душу безумии. Когда готические склоны в мерцающем потолке сознания вводят тебя в обиход городской приметы, а ты не знаешь, что твоё четырнадцатилетие будет для тебя немного скромнее, чем кажется. Я прямо уставился на этих двух птиц и стал думать: «Зачем им такое чёрное оперение? Что могло придать бы им большей эстетики внутри первородного чувства напротив вороньей харизмы?». Так я замечтался и забыл про время, которое и вовсе перестало идти. Может своим чередом, а может потоком, чтобы частицы света уже больше никогда не падали на моё окно, а только готические вороны окружали его и думали обо мне постоянно. О моей немецкой природе и о том, что может сделать такая культура внутри огромных шагов к будущему, когда ты его и вовсе не видишь. Но ощущаешь, что стал уже больше и намного гротескнее, чтобы увиливать в глазах окружающих людей или не думать о них вовсе.

Наблюдая такие вороньи глаза я чрезвычайно бурно думал, что они тоже влюбились в меня и не смогут больше без меня жить. Только будут прилетать и плакаться о незабытой реальности и о том, что могло бы сохранить эту объективность до самого конца. Так я видел их уличные слёзы и тёмным шлейфом передвигался сквозь комнату, чтобы почувствовать такую метафизику страха, что раскроет и мои глаза по-настоящему. Даст мне вдохновения и личной выгоды, чтобы увидеть там бездну эмоций и чувств, внутри которых живут эти большие и чёрные птицы. Я так наслаждался этой неземной картиной, что выронил из рук пульт от телевизора. А когда я увидел куда он сам случайно нажал, то был особенно удивлён. Я внутренне всмотрелся вперёд перед собой, но почувствовал, что теряю контроль над желанием сознавать себя самого как человека.

Внутри моего взгляда предстала картина уже совершенно другого человека. Точнее подростка, который не может общаться с природой без эмоций. Я увидел по телевизору новостной сюжет и узнал, что скоро в моём городе будет построен новый парк аттракционов. Чтобы можно было бы съездить туда и отдохнуть качественно и с расстановкой. В такую минуту я немного успокоился, но птицы гипнотизировали своей тёмной атмосферой, чтобы признаться мне в пять часов в любви. Или же сказать, что в каждой такой минуте очень много неучтённого уровня благородства, а ты ходишь по городскому канату мудрости и говоришь только смелые слова. Ты как бы не хочешь паясничать, но прижимаешься к большой системе множественного гения, чтобы обгонять время и не думать о плохой судьбе. Ведь звёзды не думают о том как они создавали таких вот воронов. Они просто светят внутри космического разума рассуждения и славят твоё рождение в переливающемся вздохе символа над каждой человеческой головой.

Я тоже мог бы взять и просто засветиться, но предпочёл стоять и как вкопанный смотреть на явление двух птиц за окном. Они понравились мне, но были даже немного влюблены в свою природу вороньего взгляда из души. Он наполнял Дюссельдорф такой свежестью, что даже готика в человеческом сознании не знала, что можно противопоставить к ужину такого символического безумия. К радости, когда ты сам превращаешься в ворона и славишь там только тени прошлого или свой осознанный и природный стиль мимолётного характера человека. Коль скоро он был для меня немецким, а сам я был Исаак и не думал об этой тайне, но шёл через тернии к звёздам. Я выменял такую пародию из лёгкого ужаса у себя наедине с вместительной от мыслей головой. Чтобы даже ребёнок мог бы понять всю прелесть общения с городской природой. Может она была непостоянна, но трогала мою немецкую душу и думала, что сам я стану великим человеком. Но буду ждать такое же символическое благородство и внутри своей души.

Когда мне исполнилось уже двадцать лет я долго вспоминал события того времени. А птицы остались у меня наедине, где-то в душе того тока чувственного переживания молодости, который никогда не проходит. Даже, когда ты вырос и живёшь уже внутри своей семьи, но держишь там покойный пережиток прошлого и настоящего, чтобы выдумать уже свою новую особенность в сердце. Так и я выдумал свой стиль поведения Исаака, чтобы Ирма учила мой преданный космос сопротивляться уже с непогодой из личного бытия. Когда бы я сам не знал кто я такой на самом деле, но точно представлял улицы Дюссельдорфа и такие ступени ментального хаоса жизни в своей голове. Будто бы там играет знакомая мелодия и вокруг летают небольшие, но гулкие вороны. Которым тебе хочется признаться в любви или наладить тот чуткий разговор с личностью. Их доблесть и грация меняли мой день и мой вечер на более гротескный и особенно вальяжный, чтобы сам я стал таким же готическим мужчиной. Когда тебе уже двадцать лет и ты не можешь передать всю тяжесть расстояния времени, по которому бежишь.