Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 34)

Там также всё было спокойно, но тревожные родственники не спускали глаз с необъяснимой точности мира Колмана. Каждый раз, когда он выкидывал очередную немецкую шутку и говорил с ними по-английски. Я знал, что Оллард и Бриджит не станут мне помогать в моих повседневных делах и уставился на местное серое здание. Его огромный фасад напоминал мне колонну тесно насаженных поведением глыб камня, что были так изящно прибиты к основанию. Я молчал на такую красоту немецкого архитектурного зодчества и думал, что когда стану взрослым, то обязательно найду местного архитектора и задам ему много каверзных вопросов. Например, о том, что моя внутренняя классика могла бы походить на мой образ жизни, но я был простым европейцем. Я слонялся и ждал, что моё утро станет не последним, а день пройдёт как и у всех детей. Но это были только серые идеалы моего будущего и настоящего, а не мечты, к которым можно стремиться и ждать. В такую пору я любил много философствовать и угадывать в тонких линиях смысл художественной готики. Как будто бы я был тот художник, кто рисовал и думал прямо это обо мне, но сопоставлял такие гениальные трагедии в своей голове, минуя восторг.

Тонко прокатываясь по гениальному стилю монументальной живописи, или делая па прямо на улице, чтобы отогнать злой дух, кормящий асфальтовые грозы и низлагающий тернии прямо к любви космических звёзд. Внутри у меня забурлило в животе и я поторопился в школу. Когда я зашёл туда был понедельник, а когда вышел - была уже пятница. И такое ощущение складывалось у меня каждый раз, как я задумывался о новом смысле своей маленькой жизни. Может быть подростком не так уж плохо, но Исаак знает, что ему лучше и где ему провести день. В школе все ребята проводили много экспериментов над самими собой, но внутри гневного тока свободы - только характеризовали свой любимый вкус или цвет, для короткого облика счастья в жизни. Почему для короткого? Просто они не понимали, что такое длинная жизнь по-настоящему и к чему она могла бы привести, будь они такими. Могучими или очень странными долгожителями, о которых знает целый свет или снедает такую форму благородства их разнообразных чувств. Когда я вышел из дверей школы, то мне в лицо подул ветер и просквозило такой переменой погоды, что стало не по себе.

Просто зима на улице меняла свои краски каждый день, и с этим я сам менялся на каждой такой остановке. То Солнце мне засветит в правый глаз, то Луна обожжёт тонкое чувство ревности, чтобы я сидел и думал о планетах и о том, как на них хорошо всё таки жить. Ведь быть Исааком нужно только в крепком скафандре и с небольшой дыхательной трубочкой, которая помогает тебе дышать в космосе. А может приготавливает уже к полёту на другие уровни неземного измерения. И так, пока я полностью не погружусь в свою чёрную дыру или в ту антиматерию, где увижу свой бросок в нежеланное прошлое, чтобы понять - насколько оно было заблуждением. Как мне казалось оно: порождает и мучает такие формы сознания, но бежит внутри и нянчит уже других людей вокруг. Я наклонился и стал ждать, что моя рискованная игра выйдет из под контроля, но сумел себя удержать и выпрямился, стоя прямо. Там же на улице я пошёл мелкими шажками прямо через асфальтовые сугробы, и как будто, заминаясь на полпути. Почему же мне всё так тяжело давалось?

Я был слишком молод и моё презрение само по себе не подходило для такого возраста. Только вызывало внутренние сожаления о семье. О том, что отец или мать разойдутся или достигнут там уровня моего презрения и вокруг уже вся картина такой слабости рассыпется на маленькие кирпичики. Собрать их я не сумел, понять тоже было сложно, хотя я искренне старался. В таком положении презрения я прошёл много шагов и миля за милей стало понятно, что улицы Дюссельдорфа никогда не закончатся. Может я сам закончусь для себя самого, но вот асфальтовые будни точно прикрепят мой сонный разум к мечте, о которой я никогда доселе не знал. Я выпрямил спину и спросил у мимо проходящего человека: «Который час?». На что мне было указано, что уже больше пяти часов и тогда я решил поторопиться домой. Я шёл немного быстрее и рассматривал местную форму домов, чтобы за тенью их продолжения увидеть и свою собственную судьбу. Мне было нелегко жить в Дюссельдорфе, но поднимать этот серый перрон на тонкие глади всемирного космоса дружбы.

Я любил дружить с Колманом и с Оливером, а также с Менно, но больше всего меня трогали их слезливые человеческие мечты. Будто бы они знали всё детство уже весь свой возраст и события наперёд, но понимали, что достигнут этого не скоро. Впитывая лишь разочарование и мелкие отличности их странной натуры - они хотели жить как все, но стремились покинуть семью довольно в раннем возрасте. Я менял такие привычки на свою скромную натуру и утверждал, что будет целесообразнее вести мой здешний разговор не только с моими родителями, но и с преподавателями из школы. Например, когда я говорил с Гретэль - она дико извивалась как лань, но слушала меня с огромным почтением. Будто я был для неё такой кавалер и робкий джентльмен, который видит её пронзительные синие глаза. В такие моменты я понимал, что взрослею, но поднимаю там тяжесть, похожую на железную гирю и может сам того не узнаю, как подниму уже сто килограммовую гирю. И стану потом профессиональным спортсменом и ловким джентльменом, который легко сможет уговорить любую даму на почве сложности уже её странно протекающей жизни.

Пока я шёл по улице - ко мне навстречу шёл некий гражданин. Он был ужасно одет, весь неопрятный и видно пьяный. Я быстро посмотрел ему в глаза и ужаснулся. «Такой молодой и лицо у него такое доброе, но вид просто отрицательный. Точнее, отрицающий всю эту реальность, чтобы было не глупее, чем на самом её краю», - с такой мыслью я вошёл в свою парадную и приземлился прямо в лифте на пятнадцатый этаж. Там было много дверей, но больше всего мне нравилась моя - она же коричневая точка долгого брусчатого тона внутри моей не пережитой вольности и мечты. Я хотел было пережить её сам, но вынужден был позвониться в дверь. Мне открыли и внутри, вдруг, запаялась улыбка, чтобы стать ещё более привлекательной и добродушной. Меня накрыло семейным теплом и уютной обстановкой, а вокруг всё было привычно и чересчур щепетильно строго. Я отмахнулся от навязчивой идеи пойти поужинать и вступил в свою наивысшей надобности комнату. А точнее, вошёл туда, чтобы опять увидеть своего гостя и ждущего взгляда, внутри которого так не хочется закрывать свои глаза.

Я увидел свои знакомые занавески, но птицы там не было и внутри я даже расстроился, что ворон не прилетел. Так я ждал всю неделю, что он прилетит ко мне на окно и даже, в один из таких дней я сам призвал ворона. Но пустая комната, а также то пустое детство не давали мне внутреннего покоя. Я радовался только компьютерным игрушкам и жил, чтобы раздобыть немного полезной информации. Может для того, чтобы правильнее себя вести с девушками, а может потому, что Исаак хотел стать взрослее. Он был внутри сам, как тёмный ворон, который садится на такое же окно, напротив своих соседей или друзей. Потом не знает, что ему сказать или сделать, но говорит всё точно так как если бы ему нужно было бы обещать прилететь ещё хотя бы один раз. В такой вот готической атмосфере я быстро перекусил и заснул. А снились мне чудовища из космического тока ментального происходящего, в которое можно было бы засунуть по меньшей мере уже тысячи таких созданий. Я решительно проснулся рано утром, а белый свет сменился на тёмное и почти полуденное блуждание из занавесок. Под которыми торчал карниз и внутри него также не было ни одного подходящего ворона. Когда я смотрел на такой пейзаж, то быстро собирался в школу и не мучил себя тайно внутри маразматического происхождения. Но если вокруг дул какой-то метафизический ветерок, то мне казалось, что сейчас свершится таинство.

Так я научился ощущать символы Вселенной, её метафизику прошлого, настоящего и будущего. В которое, ты может веришь, но ещё не знаешь, как будешь жить дальше и с кем. На такой вот перемене реальности мои мечты были прозрачными и сухими, а я был всего лишь Исааком из Дюссельдорфа, чтобы играться внутри пленительного сознания разума. Я будто бы рассекал такое сознание пополам и видел в нём трагическую формулу своего настоящего рождения. Вернее, я видел только часть этого смысла, который могли бы вложить мои родители при жизни, а Вселенная внутри воссоединяла мои мечты уже за гранью такого ощущения вечности. Я нёс её постоянно и думал, что стану более умным и богатым, но детское воображение не подсказывало мне - каким именно образом. Я ощущал только холод за своей прямой спиной, но смотрел вычурно и глупо, чтобы ненавидеть пустоту внутри самого себя. Так как же она, вдруг, образовалась и стала моей тайной гостьей, выходящей наружу лишь изредка, чтобы поговорить?

Я мнил себя немецким гением или немецкой машиной, которая сделает такое открытие, что заставит поговорить о моей жизни, как о большой. Или сделает меня огромным камнем, который может перекатится из прошлого в будущее, чтобы соизмерять такую ночь над Дюссельдорфом и обсуждать бы других людей, но не себя. Я не занимался самокритикой, но был ещё молод и не думал о будущих приключениях и событиях в жизни. Моя ненаглядная точка зрения подводила меня к самокритике, но я бывал во многих уголках своей Вселенной, чтобы представлять человека всё лучше и лучше. Как того ворона, который смотрит тебе в душу и не знает, что ты сможешь стать уже его второй половиной. Может души, а может сущности природы, где переплетаются гротескные формы материального рока и связывают твой дикий стиль жизни со стилем уже других горожан. Я хотел бы быть ближе к такому созвездию ясности внутри своей немецкой звезды, но не оставил там ни капли внутренней снисходительности, чтобы показать её самому себе или увидеть в будущем такого растущего сознания.